Аннотация

В статье представлен сравнительный анализ трёх ключевых психоаналитических понятий, описывающих феномен трансгенерационной передачи травмы («смерть времени и смерть языка» А. Коннолли, «мы-переживание» Т. Бако и К. Зана, «склеп» Н. Абрахама и М. Тёрек), и современных нейробиологических данных о механизмах формирования травмированной памяти. Показано, что метафоры психоанализа находят прямое соответствие в нейробиологических коррелятах: гиппокампальной дисфункции и отсутствии временной маркировки («смерть времени»), эпигенетических изменениях и инкапсулированных сенсорных следах («склеп»), дисфункции зоны Брока и подавлении вербализации («смерть языка»), а также зеркально-нейронной синхронизации в группе («мы-переживание»). Делается вывод о принципиальной схожести двух подходов и необходимости интеграции знаний в области психоанализа и нейробиологии в клинической работе с трансгенерационной травмой.

Ключевые слова: трансгенерационная травма, психоанализ, нейробиология, память, эпигенетика, «склеп», «смерть времени», флэшбэк, ПТСР.

Введение

В этой статье я предлагаю обсудить феномен, который долгое время считался метафорой, достоянием психоаналитической поэтики, но который в последние годы обретает буквальные нейробиологические контуры.

Представьте себе ветерана боевых действий, который спустя десятилетия после войны продолжает вздрагивать от любого резкого хлопка – петарды, выхлопа грузовика, случайно хлопнувшей двери. Для него этот звук – не просто шум. Это мгновенный возврат в тот момент, когда рядом разорвалась мина. Но самое удивительное другое: его взрослый сын, никогда не служивший в армии, тоже испытывает необъяснимую тревогу при внезапных громких звуках. Он не знает, почему его сердце начинает колотиться, а ладони становятся липкими. Он не воевал, но его тело помнит то, что не переживало.

Или – случай из моей монографии (Тармогина 2025) – пациентка Юлия, чья системная красная волчанка оказалась телесным письмом о незавершенной гражданской войне внутри ее семьи: красные тельца атакуют белые, свои становятся чужими.

Что это? Мистика? Судьба? Или мы имеем дело с трансгенерационной травмой – явлением, при котором последствия психотравматического опыта передаются потомкам, не пережившим событие напрямую?

Как пишет Y. Danieli (Danieli 1998) в международном справочнике трансгенерационной травмы, трансгенерационное наследие проникает на все уровни: биологический, внутрипсихический, семейный, социальный, культурный.

Феномен, при котором последствия травматического опыта передаются потомкам, не пережившим событие напрямую, долгое время оставался предметом клинических наблюдений и психоаналитических метафор. Исследования потомков переживших Холокост (Yehuda & Lehrner, 2018), ветеранов войн (Dinshtein et al., 2011), жертв репрессий (Бейкер & Гиппенрейтер, 1995) убедительно свидетельствуют: травма может «застревать» в семейной истории и влиять на последующие поколения в форме необъяснимой тревоги, соматических симптомов, повторяющихся жизненных сценариев.

Однако до недавнего времени механизмы этой передачи описывались преимущественно метафорически. Психоаналитики ввели такие понятия, как «семейный склеп» (Abraham & Török, 1978), «трансгенерационная атмосфера» (Бако и Зана, 2023), «смерть времени и смерть языка» (Connolly, 2011) и многие другие. Эти образы точно передавали субъективное переживание, но оставались открытыми для критики как «ненаучные».

Сегодня, благодаря прогрессу нейробиологии и эпигенетики, мы можем увидеть буквальные механизмы, стоящие за этими метафорами. Цель данной статьи — провести сравнительный анализ трёх известных психоаналитических концепций и соответствующих им нейробиологических коррелятов, показав их принципиальную схожесть. На основании этого анализа возможно утверждать, что психоаналитические концепции трансгенерационной травмы получили научное обоснование с точки зрения работы мозга и эпигенетической регуляции.

«Смерть времени» и «смерть языка»

Анжела Коннолли, работавшая с потомками жертв насилия, описала два взаимосвязанных феномена. Смерть времени — это состояние, в котором травматическое событие не уходит в прошлое, а продолжает переживаться как актуальное «здесь и сейчас». Потомок может жить так, будто война, репрессия или утрата продолжаются, даже если прошло десятилетие. Второй феномен — смерть языка — проявляется в невозможности рассказать о случившемся словами. В результате в семейной истории возникают провалы, а во взаимодействии между членами семьи – паузы, шепот, многозначительное молчание. Ребёнок, будучи в такой среде, считывает не последовательный рассказ, а телесное напряжение, избегание, стыд (Connolly, 2011).

«Мы-переживание»

Бако и Зана (2023), венгерские психоаналитики, ввели понятие трансгенерационной атмосферы — бессознательного интерсубъективного поля, в котором травма передается через невербальную коммуникацию. Когда группа (семья, этнос, нация) переживает катастрофу, под воздействием трансгенерационной атмосферы формируется «мы-переживание»: идентичность строится вокруг общего травматического ядра. Индивидуальная идентичность заменяется коллективной: «Мы пережили блокаду», «Мы выжили в голод», хотя самого человека еще не было в живых. Это не просто патриотизм или социальная трагедия, это стирает границы между «я» и «мы», делая опыт коллективным и бессознательно передающимся следующим поколениям.

«Склеп»

Пожалуй, наиболее известная и яркая метафора — склеп (crypte). Николас Абрахам и Мария Тёрек ввели это понятие в своей работе 1978 года «Оболочка и ядро». Венгерско-французские психоаналитики подразумевали, что в бессознательном потомка замуровано инородное тело, буквально «склеп», в котором хранится неоплаканная травма предка. Это не воспоминание самого человека, это чужое, но живущее внутри. Когда человек сталкивается с неприемлемой, травматической тайной (например, отец был преступником или мать была изнасилована), он не может интроецировать этот опыт, то есть присвоить его как часть своей истории. Вместо этого он инкорпорирует его — буквально капсулирует как инородное тело. Внутри психики формируется «склеп» — тайное хранилище, в котором замурован непереваренный травматический объект. Впоследствии этот склеп действует как «призрак», влияя на поведение и передаваясь следующему поколению (Abraham & Török, 1978).

Эти понятия – «смерть времени», «смерть языка», «мы-переживания», «склеп» – описывают, согласно А. Коннолли, «нарушение построения себя и идентичности». Теперь посмотрим, что на этот счет говорит нейробиология.

В норме, когда мы переживаем событие, мозг работает слаженно: с помощью гиппокампа, префронтальной корой и амигдалы, функционирующих в четкой кооперации, автобиографическая память кодируется целостно и последовательно.  Сенсорные системы (зрение, слух, осязание) фиксируют информацию; таламус собирает эти «ингредиенты» в единый пакет; амигдала оценивает эмоциональную значимость; гиппокамп связывает сенсорные, эмоциональные и контекстуальные элементы в единый эпизод, проставляет временные и пространственные метки (например, «это произошло вчера в 5 вечера в парке»); префронтальная кора осмысливает, регулирует эмоции, помогает отличить прошлое от настоящего; язык (зона Брока) позволяет вербализовать опыт, превратить его в нарратив. В результате формируется автобиографическое воспоминание – целостное, с началом и концом, привязанное ко времени, доступное сознательному воспроизведению. Оно не вызывает автоматической телесной реакции угрозы, потому что маркировано как «прошлое».

При травматическом стрессе (катастрофа, насилие, угроза жизни) этот механизм ломается. Травмированная память формируется в условиях экстремального стресса, и именно это условие приводит к её специфическим свойствам: фрагментарности, навязчивости, телесной окрашенности. В момент угрозы амигдала запускает выброс адреналина, норадреналина и кортизола. Эти гормоны усиливают консолидацию эмоционально значимых сенсорных фрагментов (звук, крик, запах), но подавляют работу гиппокампа — структуры, необходимой для привязки события к времени и месту (van der Kolk, 2014). В результате воспоминание сохраняется как яркий, но бесконтекстный фрагмент, не маркированный как «прошлое». Именно поэтому при флэшбэках человек переживает событие так, будто оно происходит сейчас.

Исследования с ПЭТ и МРТ показывают, что при воспоминании травмы у людей с ПТСР снижается активность в зоне Брока (речевой центр левого полушария) и медиальной префронтальной коре, отвечающей за подавление страха и осмысление. Это приводит к феномену «безмолвного ужаса»: человек не может связно рассказать о событии, хотя его тело реагирует (Kolk & Hart, 1990).

Островковая доля (инсула) интегрирует телесные ощущения с эмоциями. При травме эти связи записываются без участия нарративных систем. Поэтому при активации травматической памяти человек может испытывать те же телесные ощущения, что и на момент травмы (например, тошноту, боль, онемение, удушье) даже если физической угрозы в текущий момент нет (Goodman, 2013).

Р. Йегуда и коллеги (Yehuda & Lehrner, 2018) показали, что у переживших Холокост потомков наблюдаются изменения в генах, регулирующих стрессовый ответ (глюкокортикоидные рецепторы), хотя они не подвергались травме. Эксперименты на животных подтвердили, что страх может передаваться через метилирование ДНК до третьего поколения (Dias & Ressler, 2014). Это прямое биологическое основание для феномена «склепа»: чужой травматический опыт становится морфологией собственного генома.

Попробуем теперь провести сравнения этих биологических процессов с психоаналитическими понятиями.

Смерть времени = гиппокампальная дисфункция

Феномен, описанный Коннолли – когда потомок живет так, будто травма предка происходит сейчас, – нейробиологически объясняется очень просто. Гиппокамп не проставил временную метку. В момент травмы у предка (или у самого человека, если он пережил событие) гиппокамп был подавлен кортизолом. Событие не было переведено в долгосрочную автобиографическую память с маркером «прошлое». Амигдала же записала сенсорные фрагменты и продолжает на них реагировать как на актуальную угрозу. Когда потомок оказывается в ситуации, хоть отдаленно напоминающей травму предка, его амигдала через эпигенетические механизмы или через подражание родительским реакциям запускает тот же каскад. Время «умерло» – потому что мозг не может сказать: «Это было сто лет назад». Это и есть клиническое «застревание во времени», описанное Коннолли.

Склеп = эпигенетическая метка

Упомянутые выше исследования Р. Йегуды показали наличие биологических следов травм у потомков, которые сами эти травмы не переживали: у них наблюдаются изменения в генах, связанных со стрессом. Дальнейшие эксперименты подтвердили этот вывод, описав его эпигенетический механизм – метилирование ДНК. Что это значит? Склеп Абрахама и Терек – это буквальное инородное тело в геноме. Не в метафорическом, а в молекулярно-биологическом смысле. Метильная группа, прикрепленная к ДНК, меняет экспрессию генов, и это может влиять на поведение, на тревожность, на реакцию на стресс. Чужой травматический опыт становится морфологией собственного тела. «Призрак» – это не фантазия, это активируемая стрессом нейронная сеть, которая не была интегрирована в сознательное «Я». Метилирование ДНК, передающее повышенную реактивность на стресс, является буквальным «чужеродным телом» в наследственном материале. Человек не помнит травму предка, но его мозг и тело реагируют так, как будто это случилось с ним.

Смерть языка = подавление зоны Брока

Снижение кровотока в речевых центрах при воспоминании травмы объясняет, почему пациенты часто говорят: «Я не могу это описать», «У меня нет слов». Это и есть «смерть языка» Коннолли в чистом виде. Пациенты могут сказать «мне страшно», но не могут построить связный рассказ о том, что случилось. Точно так же в трансгенерационной передаче: ребенок слышит не рассказ, а паузы, вздохи, невербальные сигналы. Его мозг учится распознавать угрозу без слов.

Мы-переживания = эпигенетическая и зеркально-нейронная синхронизация

Когда целая группа переживает катастрофу, эпигенетические изменения могут быть общими. Кроме того, дети бессознательно синхронизируют свои вегетативные реакции с реакциями родителей через зеркальные нейроны и межпоколенческую передачу моделей привязанности (Fonagy et al., 2007). Так формируется «трансгенерационная атмосфера» — общее, невербально передающееся поле тревоги и защитных стратегий. Эти реакции без слов передают знание: «мир опасен», «доверять нельзя», «нужно быть начеку». И это знание становится общим для всей семьи, а если так живут миллионы – для всего поколения или общности. «Мы» формируется не на уровне сознательной идентичности, а на уровне общего телесного паттерна. Именно поэтому в работе с феноменом «мы-переживания» чрезвычайной важностью обладает возможность осуществления процесса социального контейнирования: обнародование и принятие трагедии социумом, практики общественной коммеморации позволяют эффективно работать с коллективной или, по Волкану (2012), «избранной травмой» определенного этноса или сообщества.

Занесем для удобства данное сопоставление в форме таблицы.

Таб. 1. Сопоставление психоаналитических понятий и нейробиологических коррелятов.

Итак, представленный анализ показывает, что психоаналитические концепции, берущие начало в 1970–1980-х годах, удивительно точно описывают феноменологию трансгенерационной травмы, а современная нейробиология предоставляет им обоснование. Это не конкурирующие парадигмы, а комплементарные языки описания одного и того же процесса. Психоаналитики создали точную феноменологическую карту территории, описав, как ощущается эта травма изнутри: остановка времени, инородное тело внутри, невозможность сказать. Современные нейробиологи нашли на этой территории конкретные механизмы: гиппокампальное торможение, эпигенетическое метилирование, дисфункцию зоны Брока. Они не противоречат друг другу, но говорят об одном и том же, разными языками. Психоаналитические концепции трансгенерационной травмы все больше получают научного обоснования, и теперь мы можем буквально увидеть механизм «проигрывания прошлого в настоящем»: в отсутствии гиппокампальных временных меток, в гиперактивации амигдалы, в эпигенетических метках, передающих реакции на травму через поколения, в подавлении речевых центров при воспоминании травмы, в зеркально-нейронной синхронизации страха и тревоги внутри семьи или группы.

Что это означает с практической точки зрения?

Первый и самый главный вывод: это снимает стигму «выдумок» с трансгенерационного подхода. Мы имеем дело не с мистикой, а с реальными нейробиологическими процессами. Признание биологической основы трансгенерационной передачи травм снимает чувство вины у пациентов («почему я такой тревожный?», «что со мной не так?») и позволяет работать с родовой историей, как с реальным фактором.

Во-вторых, это открывает новые терапевтические мишени. Проговаривание, ревери, фантазирование – любая форма придания нарратива отсутствующей в результате слома биологических механизмом репрезентации – это прямой путь к исцелению. Язык – важнейший элемент формирования автобиографической памяти: вербализация помогает интеграции опыта, рассказ о событии укрепляет связи между компонентами памяти, нарратив придаёт событию смысл и завершённость. Поэтому проговаривание опыта в безопасных условиях, которыми являются условия психотерапии, помогает интегрировать её и снизить навязчивость. Но кроме того, зная факт того, что травма может храниться в теле в виде сенсорной памяти, в дополнении к символизации, к терапевтическим методам можно добавить те, которые работают с сенсомоторным уровнем, например, ДПДГ, телесная терапия, арт-терапия. А понимание того, что «смерть времени» — это не когнитивное искажение, а гиппокампальная дисфункция, делает важным использование методов, восстанавливающим временную маркировку (ДПДГ, экспозиционная терапия, техники заземления).

В-третьих, понимание эпигенетической составляющей говорит нам о том, что травма предков – это не приговор. Это биологическая запись, которую можно переписать через изменение среды, через безопасные отношения, через терапию. Нельзя изменить геном, но можно изменить экспрессию гена – включить или выключить его через новый опыт.

Все это дает уверенность в том, что мы не прокляты памятью предков – мы запрограммированы их выживанием. И, понимая этот код, мы можем его переписать, оставив себе ресурсное содержание травмы, но переработав ее ограничивающий потенциал.

Однако этот анализ имеет и спорные моменты, их нельзя не упомянуть.  Во-первых, не все трансгенерационные феномены имеют прямое эпигенетическое подтверждение — многие опосредованы обучением и подражанием. Во-вторых, нейробиологические исследования пока в основном изучают одно- или двухпоколенную передачу ПТСР, а не комплексную, наслаивающуюся травму, описанную в моей монографии (2025) на примере России ХХ века. Однако направление движения совершенно очевидно и неоспоримо: трансгенерационный анализ и нейробиология сближаются.

Безусловно, мы не можем разгадать все тайны прошлого, получить ответы на все вопросы. Но самое важное – мы можем попытаться представить жизни наших предков, прикоснуться к их переживаниям, уловить их чувства, принять их слабости и, главное, их ресурсы, высокоэффективные адаптационные стратегии. Нейробиология говорит нам, что это не просто гуманистический призыв. Это технология исцеления. Восстановление нарратива, называние травмы, оплакивание утрат – это работа, которая меняет нейронные связи, снижает активность амигдалы и, очень вероятно, через эпигенетические механизмы влияет на будущие поколения.

Replaying the Past in the Present: A Comparative Analysis of Psychoanalytic Concepts of Transgenerational Trauma and Modern Neurobiological Research on Memory.

Annotation

The article offers a comparative analysis of three important psychoanalytic concepts that describe the phenomenon of transgenerational trauma transmission: «the death of time and the death of language» by A. Connolly, «we-experiences» by T. Bako and K. Zahn, and «the crypt» by N. Abraham and M. Terek. The analysis is complemented by an examination of contemporary neurobiological data on the mechanisms underlying the formation of traumatized memory. The study demonstrates that psychoanalytic metaphors align directly with neurobiological correlates, including hippocampal dysfunction and the absence of temporal marking (“death of time”), epigenetic alterations and encapsulated sensory traces (“crypt”), Broca's area dysfunction and the suppression of verbalization (“death of language”), as well as mirror-neuron synchronization within a group (“we-experiences”). The conclusion emphasizes the fundamental similarity between the two approaches and underscores the necessity of integrating psychoanalytic and neurobiological knowledge in clinical practice addressing transgenerational trauma.

Keywords: transgenerational (intergenerational) trauma, psychoanalysis, neurobiology, memory, epigenetics, “crypt”, “death of the time”, flashback, PTSD.