поиск контакты карта сайта
Научно-практический журнал электронных публикаций
Основан в 2000 г. Институтом Практической Психологиии и Психоанализа
 
 Главная 
 Все статьи 
 Авторы 
 Рубрики 
 Специальные темы 
 Информация для авторов 
 Образование 
 Консультация 
 Контакты 

Поиск по сайту


Подписка

Изменение параметров

Авторизация

Запомнить меня на этом компьютере
  Забыли свой пароль?
  Регистрация




Семейная тайна: отражение содержания секрета в работе с психологом

Год издания и номер журнала: 2012, №4
Автор: Мизинова А. В.

Статья посвящена анализу влияния семейной тайны на процесс психологической помощи ребенку и семьи в целом. Автор рассматривает основные эмоциональные обстоятельства, сопровождающие семейную тайну, иллюстрирует на клинических примерах возможную тактику работы специалиста при наличии секрета в семье. На материале случаев игровой психоаналитической терапии автор показывает важность психологического сопровождения родителей для наличия стабильного терапевтического контакта с ребенком.

Ключевые понятия: семейная тайна, секрет, психоаналитический подход, игровая психотерапия, семейный «миф», идентичность, тайна усыновления, эмоциональная связь, личная история, психологическая помощь, терапевтический контакт, сопротивление семьи, работа с родителями.

В семье дети и собаки всегда знают все, особенно то, о чем не говорят.

Франсуаза Дольто


Введение

В практике консультирования и психотерапии психолог нередко сталкивается с различными патологическими симптомами, которые можно рассматривать, как одно из следствий семейных секретов. Как правило, наиболее ярко это проявляется в работе с детьми. Обратившись к теории, мы обнаружим существование двух типов семейных тайн. Традиционно это свершившийся факт, который по разным причинам замалчивается или искажается в семье. Кроме этого, Л.Пинкус и К.Дэри выделяют второй тип секретов, основанных на фантазии и выполняющих функцию бессознательных защитных механизмов – семейные «мифы» [4].

Процесс формирования и поддержания секрета в семье сопровождается сильной тревогой, реальность так или иначе искажается в придуманных историях или попросту отрицается. Чаще всего пытаются скрыть события, которые вызывают интенсивные чувства вины и стыда: факт смерти или усыновления, совершенные преступления, психические заболевания, материальное состояние и др. Явление семейной тайны молчаливо присутствует и тогда, когда один из родителей объявляется «чужим», а его родительские функции полностью аннулируются. На сохранение тайны уходит много энергии, и напряжение, в котором пребывает семья, находит выход в различных соматических симптомах, проблемах поведения, возникновении зависимости у ее членов и других сложностях.

Наиболее изученным патогенным семейным секретом на сегодняшний день является тайна усыновления. Рассмотрим на ее примере основные эмоциональные обстоятельства, сопровождающие любую семейную тайну. В нашей стране, в отличие от мировой практики, далеко не каждый знает, что сокрытие факта усыновления может оказаться более разрушительным, чем правда о происхождении ребенка. Стремясь оградить ребенка от травматизма и «плохой наследственности», усыновители и опекуны зачастую игнорируют наличие его эмоциональной связи с биологическими родителями и не учитывают проблем его идентичности [4]. Между тем, основные задачи, стоящие перед членами новой семьи, состоят в образовании стабильной эмоциональной связи между ними и в формировании нового чувства принадлежности.

Выполнение этих задач может быть осложнено, если родители подвержены переживанию интенсивной тревоги по поводу наследственности ребенка, находятся в состоянии постоянного стресса от стремления соответствовать определенным ожиданиям. Ребенку, в свою очередь, необходимо переработать травматический опыт преждевременного отделения от биологических родителей и сложные чувства, связанные с проблемой собственной идентичности, что становится невозможным при умалчивании фактов [4].

К.Эльячефф утверждает, что сокрытие от ребенка информации, касающейся его личной истории, не только не спасает его от травматических переживаний, но и приводит к различным патологическим последствиям, проявляющимся затем в нескольких поколениях. Такими последствиями могут быть: низкая самооценка, слабая способность к символизации с помощью слов и частые психосоматические заболевания, асоциальное поведение, обусловленное бессознательной идентификацией с «плохостью» биологических родителей, трудности в установлении близких отношений и другие сложности [5].

Таким образом, на сегодняшний день принято считать целесообразным выявление и свободное обсуждение любых фактов из жизни семьи [2, 4, 5]. Однако, раскрытие семейных секретов может оказаться не менее разрушительным, чем их сокрытие, если недооценить интенсивность эмоциональных процессов, в которых кроются причины их формирования и сохранения, предупреждает М.Боуэн [2].

Обращение за помощью к психологу призвано сделать процесс раскрытия тайны максимально безболезненным. Помогая семье распутывать узелки семейных тайн, психолог сталкивается с интенсивными чувствами вины, стыда, гнева и др., поэтому характер его вмешательств на сессии имеет большое значение.Б.Икер сравнивает процесс раскрытия тайны с деликатной хирургической операцией, для успешного и безболезненного проведения которой психотерапевт должен создать специальные условия и выступить в роли «поглотителя» тревоги [4].

Игровая психотерапия предоставляет большие возможности в работе с семейными секретами [4]. В своей практике мы руководствуемся моделью игровой терапии ребенка, принятой в психоаналитическом направлении, дополняя ее работой с родителями. Этот вид помощи предполагает, что психолог занимает по отношению к ребенку недирективную позицию и учитывает проявления его бессознательных психических процессов.

Цель данной статьи – продемонстрировать, как влияет наличие семейной тайны на возможность оказания психологической помощи, как проявляется содержание секрета в процессе работы психолога с семьей и\или ребенком, какие вмешательства специалиста позволяют изменить симптоматику, связанную с секретом, и какие трудности могут при этом возникнуть. Для этого мы приведем описание четырех клинических случаев. Истории работы с Женей и Ильей являются успешной иллюстрацией игровой терапии ребенка, симптомы которого связаны с семейной тайной. Случаи 1 и 2 имеют более короткую историю терапевтических отношений и представляют собой примеры отыгрывания содержания секрета во взаимодействии семьи и специалиста.

Клиническая иллюстрация

Вася: я из космоса. Приведенный пример иллюстрирует возможную тактику работы специалиста с семьей, в которой от ребенка скрывают факт его усыновления. Мы приводим данный клинический пример с целью показать возможные последствия вмешательств психолога в ситуации, когда он обнаруживает явное присутствие семейного секрета.

Васю 6 лет привела в центр мама с жалобами на его «дикость»: агрессивные вспышки в поведении, боязнь посторонних (даже ранее знакомых людей), неуправляемость. По ее словам в детском саду с Васей никто из детей не хочет дружить, его обзывают, исключают из игры. Семья решила обратиться к психологу, потому что мальчику предстоит идти в школу и, если на отношения в детском саду можно уже «махнуть рукой», то в школе все только начнется («как же он будет общаться с одноклассниками?»). Причину такого поведения Васи мама объясняла тем, что меньше года назад они пережили очень бурный развод с мужем, и ребенок был свидетелем выяснения отношений между родителями.

Мама рассказала, что дома Вася совсем не играет с игрушками, а часами сидит, уткнувшись в компьютер. Как будто опровергая слова матери, Вася достал из коробки маленький деревянный паровозик и стал водить его витиеватым маршрутом по узору на ковре. На вопрос психолога, кто едет в этом паровозике мальчик ответил: «Никто. Он сам едет». «Ах, он живой?» – спросила психолог. Вася поднял голову и, посмотрев в глаза, безапелляционно заявил: «Паровозики не бывают живыми и не умеют разговаривать.» «Но это же правда! Паровозики не умеют разговаривать!» - поддержала мама.

Несмотря на то, что на сессии (возможно, в присутствии другого взрослого – психолога) мальчик включился в игру, качество его игр было очень конкретным («паровозики не бывают живыми»), персеверирующим и агрессивным. Наблюдаемые отношения между матерью и ребенком носили такой же конкретный характер: собрав из конструктора пушку, Вася целился матери в лицо, явно намереваясь выстрелить продолговатыми пластмассовыми «снарядами».

Наблюдение за взаимодействием между матерью и ребенком наталкивало специалиста на мысль о присутствии семейной тайны. Невозможно было не заметить чувства стыда и отстраненности на сессии. Уже в самом начале беседы буквально утопающая в тревоге мама предупредила, что будет рассказывать о ребенке, не называя его имени: вместо этого она произносила слова «молодой человек». В беседе она постоянно проявляла беспокойство: шептала или произносила одними губами слова, которые могли характеризовать мальчика, интересовалась, все ли в порядке с ее сыном, не отстает ли он в развитии? Стараясь проверить свою гипотезу об усыновлении, психолог задавала маме острожные вопросы о ситуации рождения ребенка, делилась своим ощущением неясности происходящего. Однако, женщина стойко стояла на своем и требовала того же от психолога: к тайне прикасаться запрещено.

Чем настойчивее стремилась открыть секрет специалист, тем более жесткую позицию занимала мама, и тем более беспокойным и агрессивным становилось поведение ребенка. Как будто поддерживая семейный паттерн взаимодействия, психолог в итоге попросила мальчика выйти из кабинета, и задала маме прямой вопрос: является ли Вася усыновленным ребенком?

Оказалось, что Васю усыновили в возрасте трех лет, его биологическую мать лишили родительских прав по причине алкоголизма. Никто в новой семье никогда с мальчиком на эту тему не разговаривал. Чувствуя огромную потребность немедленно что-либо предпринять, психолог настоятельно рекомендовала маме сообщить Васе историю его рождения, объявив это условием соглашения на работу с ребенком. Маме, согласно принятому формату работы, так же было предложено параллельно посещать индивидуальные сессии с другим специалистом.

Остаток встречи прошел под обсуждением того, нужно ли говорить ребенку правду, как говорить, когда и т.д. Тревога мамы по поводу того, не отвернется ли Вася от нее, если узнает о своем рождении, как к нему будут относиться сверстники, зная, что он «детдомовский», перемежалась с беспокойством за его развитие и недоумением от его рассказов. Фантазии ребенка о прежней жизни «в космосе на другой планете» пугали маму своей оторванностью от реальности. Она видела в них скорее, демонстрацию психического нездоровья Васи, чем его попытки реконструировать собственную историю. Мальчик во время разговора то и дело выходил из кабинета, оставляя дверь открытой и полностью игнорируя замечания матери и психолога по этому поводу. Затем он стал требовать у матери мобильный телефон. Она сначала твердо отвечала отказом, но в результате поддалась на его угрозы добиться своего любой ценой. Жесткий диалог «дай – не дам» вокруг телефона – средства связи, общения – помимо всего прочего, как будто символически демонстрировал основную потребность ребенка: в признании его связи с биологическими родителями.

На этой сессии в полной мере проявилось преобладание в семье конкретных действий над способностью к символизации. Васина способность фантазировать будто перетекла из мира детской игры в рассказы о своей жизни до усыновления – «жизни на другой планете». Мама открыто настаивала на том, что фантазии нет места, и даже в игре ребенка паровозики не умеют разговаривать. Она так же буквально отказывалась от самой возможности установить с мальчиком эмоциональную связь.

Конкретными были и действия самого психолога: стремление как можно скорее раскрыть имеющуюся тайну, неспособность подумать над другим возможным форматом работы и быть «поглотителем» тревоги на сессии. Отыгрывание семейного паттерна специалистом – «выставление» мальчика за дверь – было словно согласием с тем, что ребенок не имеет права знать правду. Стремление психолога поскорее расстаться с тайной, кроме того, могло отражать силу секрета и внутреннее состояние ребенка, неспособного выдерживать подобное напряжение и фрустрацию.

Следующая диагностическая встреча с Васей не состоялась из-за плохого самочувствия мамы. Затем семья просто исчезла. Отмененная сессия могла символизировать неспособность окружающих взрослых заботиться об этом ребенке. Как будто все «мамы», которые оказываются рядом с мальчиком – включая психолога – обречены быть слабыми, болеющими и ненадежными объектами.

Требуя от специалиста соблюдать семейные правила на сессии, родители как будто проверяют, обладает ли он достаточными ресурсами, чтобы помочь семье расстаться с секретом. Если психолог теряет способность «поглощать» возросшую тревогу и включается в общую игру, контакт семьи со специалистом, как правило, прерывается.

Незнакомый мальчик 5-ти лет. Иногда сопротивление семьи к раскрытию тайны настолько сильно, что является серьезной угрозой для возможности оказания психологической помощи, а так же здоровья и ребенка и родителей. Следующие два примера показывают, как неспособность раскрыть секрет с одной стороны и его давление с другой, отражается в соматических симптомах ребенка.

На консультацию в центр записался мужчина с мальчиком 5-ти лет. Причина обращения к специалисту, заявленная по телефону, – агрессия со стороны ребенка, неуправляемое поведение. Мужчина предупредил администратора, что полгода назад у мальчика умерла мама, но ребенку об этом до сих пор никто не сказал. Сейчас, когда проблемы в его поведении стали явными для окружающих, родные задумались над их возможными причинами. Когда в назначенный день администратор позвонила мужчине для подтверждения визита, он рассказал, что вместе с ребенком находится в больнице, так как тот очень серьезно заболел. Возможно, болезнь ребенка являлась ответом на предстоящий визит к психологу, возможно, на услышанную, наконец, правду о том, где находится его мама. Но в любом случае, вместо встречи с психологом, он встретился с врачами «скорой помощи», которые в тяжелом состоянии доставили его в больницу. Можно предположить, что таким образом мальчик продемонстрировал, насколько сильно и срочно он нуждался в помощи. Бессознательно идентифицируясь со своей мамой, он как будто "изобразил мамину смерть", уезжая на машине "скорой помощи" и оставляя специалиста гадать, что же произошло на самом деле.

Женя. В данном примере показано как происходит реконструкция истории ребенка в процессе игры, несмотря на сложности, с которыми приходится сталкиваться специалисту в связи с запретом озвучивать семейную тайну на сессии.

За консультацией к коллеге-психологу обратился мужчина по поводу развивающих занятий для своей маленькой дочери. Жене было 1,5 года, когда ее мать лишили родительских прав. Социальные службы нашли девочку в плачевном состоянии у не выходящей из запоя матери. Отцу и бабушке предстояла тяжелая работа по социализации ребенка, ее общему развитию. Встревоженный папа боялся, что из-за административных проволочек с переходом Жени в более старшую группу детского сада, девочка «регрессирует» (а ведь он так многому ее научил!). Давая согласие на работу психолога с ребенком, папа предупредил, что фигура мамы в семье является табуированной, поэтому «про маму при ребенке упоминать не нужно». Был определен формат работы, при котором папа и девочка будут еженедельно посещать индивидуальные сессии, каждый у своего специалиста. Однако, накануне диагностической сессии Женя неожиданно заболела, и встреча состоялась лишь месяц спустя.

Аккуратно одетая, по-мальчишески стриженая девочка (на момент диагностики ей было 2 года и 11 месяцев) легко пошла на контакт, показала хорошую ориентацию в окружающем мире. Однако, «хорошее настроение» Жени, ее игривость были очень формальными, как будто неживыми. В контакт с психологом она вступала только тогда, когда ей показывались картинки или игрушки, предлагалось что-либо нарисовать или построить, т.е. опосредованно. Прямые же инструкции, указания, замечания Женя просто игнорировала, казалось, что она в этот момент переставала слышать и понимать человеческую речь: она только бегала кругами по комнате и «весело» смеялась. Женя как будто пробовала себя в опосредованном игрой терапевтическом сеттинге, где табуированная тема не могла прорабатываться через речь, но могла быть символизирована через игру ребенка.

На первых сессиях девочка упорно разбирала матрешек и заставляла получавшимися половинками все пространство кабинета. Интерес к матрешке сохранялся у Жени, пока она не доставала самую маленькую; затем она разбирала следующую, следующую, пока все матрешки не оказывались разобранными. Среди прочих встречались матрешки-футляры. В отличие от всех остальных, их она закрывала обратно. Возможно, футляры не представляли для девочки интереса из-за отсутствия внутри матрешки-«ребенка» (а значит, они не могли быть мамой), возможно, пугали своей пустотой.

Отсутствие возможности называть вещи своими именами на первых сессиях оставляло у психолога ощущение бессмысленности и хаоса, повышало уровень тревоги, отражалось на способности к эмпатическому отклику. Когда настал период «укладывания спать», Женя стелила себе «постель» из диванных подушек. Она очень картинно посапывала, похрапывала, ворочалась, периодически вскакивала и «испуганно» оглядывалась. Когда в моменты «сна» к ней обращалась психолог, девочка, приоткрыв глаза, махала рукой в сторону и неразборчиво бормотала: «Ты…иди, там, поиграй…». Возможно, чувства беспомощности и отрешенности психолога были еще и отражением чувств маленького ребенка, смотрящего на свою «посапывающую» и «похрапывающую», «бормочущую» пьяную мать, которую Женя упорно искала в матрешках, а найдя, изображала посредством игры в сон.

В это же время Женя «заселяла» дом-дощечку «жителями»: маленьким шариком, палочкой, ключом и кусочком поролона. Постепенно «дом» из маленького «деревенского» превратился в высокий «городской», когда Женя поставила дощечку на ребро.

Следующий этап начался с проявлением нежности и заботы к плюшевому дельфину. Женя обнимала, целовала его, подбрасывала вверх и ловила. Она готовила ему «супчик», затем кормила и укладывала спать. Сама она укладывалась теперь вместе с дельфином, а психологу велела «спать» на большом диване.

Реконструкция истории-тайны девочки в процессе игры отражается в превращении «деревенского» дома (в котором она жила с мамой) в «городской» (где она живет с папой), в изображении «заботливой матери» по отношению к дельфину. Женя как будто изображала «кино наоборот», проигрывая свою историю от отсутствия матери в настоящем до стадии младенчества, на которой ребенок только спит и кушает. Комментарии психологом игры ребенка помогали назвать словом то, о чем приходилось умалчивать в реальности, не нарушая при этом условий соглашения с папой.

Однако, сопротивление семьи к раскрытию тайны отражается на самой возможности терапевтического контакта с ребенком. Психолог встречалась с девочкой 1 раз в неделю, и первые полтора месяца перерывов в работе не было. Затем Женя снова заболела, и на месяц встречи прекратились. После трех недель стабильной работы последовал очередной уход в болезнь. Последний этап работы состоял из двух встреч в одну неделю. Женя в четвертый раз с момента обращения отца к психологу осталась дома с высокой температурой и воспаленным горлом, на смену чему пришел обильный насморк.

Учитывая причину лишения матери девочки родительских прав, а так же специфику систематических заболеваний ребенка (тонзиллит), можно предположить, что сокращая периоды работы с психологом, все чаще «болея горлом», Женя отыгрывала свою потерю – постепенную регрессию своей матери. Как сокращаются промежутки трезвости между запоями у алкоголиков, пока не наступает беспробудное пьянство, так сокращаются периоды работы девочки с психологом, а болезнь наступает все чаще и чаще.

Кроме того, посещение Женей детского сада предполагает разлуку с папой и тесный контакт с большим количеством «мам» в лице воспитателей, обслуживающего персонала и психолога. Эта ситуация бросает вызов психическим ресурсам девочки, и на резкое повышение уровня тревоги она реагирует соматическими проблемами. Возможно так же, изображение девочкой «хорошей матери» активировало процесс горевания, который проявился в обильном насморке до слез.

Игровая терапия дает возможность Жене символизировать и проработать ее травму, но отрицание папой реальной истории девочки заставляет ее выбирать, в чью игру ей стоит все-таки играть: свою или папину. Следовательно, приоритетной задачей в такой ситуации становится работа коллег-психологов с родителями по взращиванию их способности расстаться с семейной тайной и обеспечить ребенку нормальные условия развития.

Илья. Предъявление соматического симптома в качестве запроса психологу в нашей стране не является чем-то обычным, так как наиболее частая причина обращения родителей – проблемы в поведении ребенка. Между тем, как мы упоминали, психосоматическое заболевание может являться одним из следствий сохранения семейной тайны.

Илья и его мама являются как раз такими особыми клиентами. Мальчику 9 лет, он учится в 3 классе и как только что-то не ладится в школе, у него начинает болеть живот. По словам мамы во время каникул он чувствует себя хорошо, а проведенные медицинские обследования не выявили серьезных оснований для таких болей. Илья родился раньше срока, а, когда в родильном доме ему сделали прививку от гепатита, у ребенка остановилось сердце. Этот эпизод отразился в постоянном беспокойстве мамы за здоровье мальчика, стремлении оградить его от любых неприятностей. Папу Илья «почему-то боится до обморока», хотя никаких оснований для этого мама не видит.

Семья живет в отдельной двухкомнатной квартире, на момент обращения мама с сыном делят одну комнату, а папа занимает вторую. Мама рассказывает, что на самом деле они с мужем уже год как официально разведены, но ребенку об этом не говорят и всячески стараются поддерживать иллюзию полной семьи. При этом, иногда мама возит его с собой по магазинам, чтобы дома папа не смог оказать на ребенка своего «патогенного» влияния. В другое время они выезжают куда-то втроем, или папа и ребенок уходят гулять вместе. Все время после школы Илья проводит с бабушкой (маминой мамой), взгляды на воспитание которой (и на жизнь вообще) мама мальчика постоянно оспаривает. В свою очередь, бабушка упрекает дочь в том, что та недостаточно хорошо скрывает свой развод с мужем и тем самым травмирует ребенка. Возможно поэтому, вскоре после обращения к психологу, Илью переселяют в отдельную комнату, а его родители живут во второй комнате, соорудив перегородку из шкафов. Бабушка «хорошо ладит» со своим зятем, однако все свои подозрения относительно конфликтов между ним и Ильей держит в секрете от дочери. Таким образом, в этой семье актуальный секрет – развод родителей – накладывается на семейный «миф» о дружной семье (кстати сказать, родители матери Ильи в свою очередь тоже поддерживали этот «миф»). Это может снижать остроту влияния тайны, не уменьшая при этом ее силы.

Мальчику и маме было предложено посещать индивидуальные сессии один раз в неделю. На первую диагностическую встречу с психологом Илья приехал с родителями. Мальчик вел себя очень «застенчиво»: украдкой рассматривал кабинет, говорил медленно, почти по слогам, исподлобья смотрел на специалиста и улыбался. На первых сессиях основной темой игры ребенка были сражения между «живым» и «неживым» миром: между киборгами и животными, людьми и монстрами. Монстры, инопланетяне и киборги не имели имен, могли становиться либо «хорошими», либо «плохими» в зависимости от того, поражал ли их «вирус киборгов». Во время «военных действий» кого-то убивали навсегда, но убитый опять оживал и продолжал сражаться. Можно подумать, что убивая и оживляя кого-то из персонажей в игре, Илья проигрывал свое «умирание» и «воскрешение» во время остановки сердца в младенчестве от прививки (вируса). Из беспомощного младенца он превращался во всемогущего «доктора», который сам решал, кому жить.

Во время игры Ильи на первых сессиях психолог, которая так же включалась в игру, пребывала в постоянном напряжении: у тех персонажей, которыми играл сам мальчик, часто все оказывалось совсем не так, как провозглашалось. Никогда не было уверенности в развитии сюжета, намерениях того или иного героя, его «плохости» или «хорошести»: «вирус киборга» мог неожиданно исчезнуть, но так же неожиданно появиться снова, армия – оставить своего предводителя и перейти на сторону врага, спаситель – внезапно оказаться преследователем. В игре Ильи царила такая же нестабильность и неразбериха, как и в семье: родители то ли развелись, то ли нет, папа то «заражен вирусом киборгов» и перестает быть надежным объектом, то «излечивается» и временно допускается мамой к ребенку. Утаивание Ильей истинных намерений героев в игре от психолога символизирует семейный запрет на прямые коммуникации, правило иметь свой секрет, раскрытие которого может кого-либо травмировать, как убивает или лишает кого-то власти персонаж игры, раскрыв свои карты. В итоге секрет оказывается мощным оружием, способным приводить к разрушению.

Иногда мальчик приносил на сессии свои игрушки – фигурки человечков из наборов «Лего», и они тоже не имели имен. Постепенно это стало правило»: все чаще Илья приносит фигурки, а в дальнейшем целые команды злодеев, которые в конце сессии становятся «хорошими». На последних сессиях у «Лего»-человечков появляются имена, которые трудно запомнить другим постоянным героям игры (психологу) из-за их замысловатости. В этот период мама Ильи делает робкую попытку объяснить ребенку реальную картину ее взаимоотношений с мужем. Теперь отношения между родителями становятся для мальчика более понятными (персонажи обретают имена), хотя их пока очень сложно принять (запомнить).

Важной фигурой в игре мальчика является «кото-червяк», который любит есть все подряд и у которого в животе помещается «вся вселенная». Наевшись, «кото-червяк» извергает съеденное из себя. Извержение съеденного становится на сессии всеобщим ритуалом, который запускается уже другими персонажами и приходит на смену мирным и безобидным эпизодам в игре. Провоцируя извержение съеденного персонажами игры, психолог преследовала цель помочь ребенку освободиться от «тошнотворной правды» видимого благополучия семьи и выразить свою агрессию. Одновременно акцентирование важности наличия имени у персонажей было призвано способствовать формированию у ребенка представлений о необходимости называть вещи своими именами.

Динамика работы с Ильей прослеживается от исчезновения психосоматического симптома на первых сессиях. Все, что ребенку приходилось «держать в своем животе» дома, он смог приносить в кабинет психолога в виде стрельбы и взрывов. В свою очередь мама стала меньше инвестировать своих тревог в сына (точнее, в его «живот-вселенную»), имея возможность обсуждать их на индивидуальных сессиях со специалистом. Все реже Илья утаивает истинные намерения героев в игре; киборги постепенно становятся союзниками животных и используют свою силу, как способность противостоять трудностям, а не убивать и разрушать.

Заключение

Таким образом, на материале консультативной и психотерапевтической практики работы с детьми мы рассмотрели, как влияет наличие семейной тайны на процесс психологической помощи, какие вмешательства специалиста позволяют изменить симптоматику, связанную с секретом, и какие трудности могут при этом возникнуть. Формирование и поддержание секрета обычно сопровождается сильной тревогой, а напряжение, в котором пребывает семья, находит выход в соматических симптомах, проблемах поведения, возникновении зависимости ее членов и других трудностях. Обращение за помощью к психологу призвано сделать процесс раскрытия тайны максимально безболезненным для тех, кто с нею связан. Успех в данном случае зависит от содержания секрета, динамики семьи, характера вмешательств психолога и многих других факторов. Содержание секрета отражается в особенностях контакта семьи со специалистом, в игре ребенка на сессии, его соматических симптомах.

Неспособность семьи расстаться с тайной зачастую является серьезным препятствием для психологической помощи и может быть угрозой здоровью ребенка. Комментируя его игру на сессии во время игровой психотерапии, психолог помогает назвать словом то, о чем приходится умалчивать в реальности, не нарушая при этом условий соглашения с родителями. Тем не менее, игровая терапия дает возможность символизировать и проработать травму ребенка, но не меняет актуальной семейной ситуации. Стабильному терапевтическому контакту семьи со специалистом способствует системный подход, включающий в себя деликатную работу с родителями, которая помогает им расстаться с тайной, но не быстрее, чем они будут к этому готовы.

Трудности в организации систематической работы психолога с семьей/ребенком, кроме того, обусловлены остротой влияния и силой семейного секрета (случаи 1-3). Требуя от специалиста соблюдать семейные правила на сессии, родители как будто проверяют, обладает ли он достаточными ресурсами, чтобы помочь семье расстаться с секретом. Если психолог теряет способность «поглощать» возросшую тревогу и включается в семейный паттерн, контакт семьи со специалистом, как правило, прерывается.

Между тем, характер запроса семьи, а так же внимание специалиста к собственным чувствам могут служить индикатором предстоящих сложностей в работе с данной семьей. В первых двух описанных случаяхжалобы на агрессивное поведение и неуправляемость ребенка, т.е. не завуалированное предъявление его, как идентифицированного пациента, в сочетании с острой потребностью семьи в помощи являлись признаками риска скорого прерывания контакта. Наложение актуального секрета на семейный «миф», как это происходит в семье Ильи, может снижать остроту влияния тайны и способствовать стабильному терапевтическому контакту.

Литература

  1. Дольто Франсуаза. На стороне ребенка. СПб.: Петербург -XXI век, 1997.
  2. Теория семейных систем Мюррея Боуэна: Основные понятия, методы и клиническая практика. М.: Когито-Центр, 2005.
  3. Фрейд Зигмунд. Сочинения по технике лечения. ООО «Фирма СТД», издание на русском языке. Перевод с немецкого А.Боковиков., 2008.
  4. Шефер Ч., Кэри Л. Игровая семейная психотерапия. СПб.: Питер, 2001.
  5. Эльячефф Каролин. Затаенная боль. Дневник психоаналитика. Изд.: Кстати, 1999.



Назад в раздел






     
поиск контакты карта сайта
  Перепечатка и любое воспроизведение материалов без письменного разрешения правообладателей запрещены
© 2006 НОУ Институт Практической Психологии и Психоанализа, г. Москва
Работает на Битрикс: Управление сайтом
Яндекс цитирования