поиск контакты карта сайта
Научно-практический журнал электронных публикаций
Основан в 2000 г. Институтом Практической Психологиии и Психоанализа
 
 Главная 
 Все статьи 
 Авторы 
 Рубрики 
 Специальные темы 
 Информация для авторов 
 Образование 
 Консультация 
 Контакты 

Поиск по сайту


Подписка

Изменение параметров

Авторизация

Запомнить меня на этом компьютере
  Забыли свой пароль?
  Регистрация




«Как будто»: феномен незнания

Год издания и номер журнала: 2011, №4
Автор: Малколм Р. Р.
Комментарий: Глава из книги «Клинические лекции по Кляйн и Биону», Под ред. Р. Андерсона. (2012), вышедшей в свет в издательстве Когито-Центр.

Анализ является процессом, нацеленным на достиже­ние психических изменений посредством понимания, то есть эмоциональным опытом познания. В 1942 году Хелен Дойч ввела термин «личность „как буд-то“», чтобы описать типы людей, о которых она говорит: «Во всем отношении к жизни есть что-то такое, чему недоста­ет подлинности, тогда как внешне все выглядит так, „как буд-то“ она есть».

В этой главе я буду говорить об ответе «как будто», кото­рый дает пациент на анализ, о возникновении во время сессий ложной связи с аналитиком и с интерпретациями, что созда­ет внешнее впечатление понимания и прогресса, тогда как в действительности всему процессу недостает чего-то реаль­ного, не хватает ощущения подлинности и, похоже, он дви­жется в никуда.

В большинстве, если не во всех аналитических случаях, мы можем встретить у пациентов поведение «как будто», ко­торое, как любая другая защита или сопротивление, работает против понимания. Но у некоторых пациентов эта «как-буд-товость» в качестве поведения в анализе является основным способом реагирования на попытки аналитика привести к пониманию и изменению. Этот способ функционирования направлен на сохранение видимости прогресса в анализе, то­гда как основной целью пациента является удержание ситу­ации в неподвижном состоянии. Для таких людей статичная ситуация служит своего рода заверением, подтверждением того, что с ними все в порядке, что они не нуждаются в изме­нениях; и они доказывают это, воспринимая себя так, будто наделены аналитической проницательностью, талантом и бо­гатыми эмоциями.

Многим из этих пациентов трудно четко обозначить при­чины, по которым они пришли в анализ – общее недомогание, непонятные тревоги и дискомфорт; иногда надежда на некото­рые профессиональные достижения. Дело в том, что они близ­ки к кризису, но этот факт обычно не признается ими. На мой взгляд, это те пациенты, психическое выживание которых стало возможным лишь в результате удержания специфичес­кого расщепления личности. Обширная фрагментированная зона инкапсулирована ложной структурой.

Винникотт (1960) четко охарактеризовал «ложное Я» как защиту «истинного Я», которое не смогло развиться из-за мате­ринской несостоятельности. Он говорит, что на ранней стадии младенец большую часть времени находится в неинтегриро-ванном состоянии и очень редко бывает полностью интегриро­ван. Я во многом согласна с этим утверждением, но хотела бы добавить, что, когда младенец не встречает того, что Винни-котт называет материнской «преданностью» и что я бы назва­ла «альфа-функцией» (Bion, 1962a), он не только не способен к интеграции, он, помимо этого, подвержен активным процес­сам дезинтеграции, берущим начало как в деструктивных, так и в защитных источниках; эти процессы усиливают и ослож­няют неинтегрированные состояния, порождая аномальное развитие. В результате, как я отметила выше, появляется фраг-ментированность, ненадежно укрытая ложной структурой.

Я думаю, что основой этой ложной структуры являет­ся ложно идеализированный объект. Она ложная дважды: не только потому, что чрезмерная идеализация дает искажен­ное представление, но также в силу патологии самого объекта. Равновесие пациента всю жизнь находится под угрозой.

Описываемое мной состояние можно проиллюстрировать тем, как пациентка Б представляла себя на предварительном интервью. Она была одета в длинный вязаный пуловер, слиш­ком большой для нее и, вероятно, принадлежавший кому-то другому. Он был грязный, заляпанный и в буквальном смыс­ле испещренный дырами, большими и малыми. Пациентка с напыщенным видом говорила о своих амбициях и планах на дальнейшую работу. Слушая ее, я не переставала спра­шивать себя: «Дыры – сущность этого облачения? Может ли шерсть скреплять их?»

Всех этих пациентов, похоже, объединяет отчаянная по­требность соглашаться с тем, что говорит аналитик: порой в случае разногласия даже создается впечатление, что оно было спланировано, чтобы усилить моменты согласия. Час­то они уравновешивают то, что сказал аналитик, с помощью вмешательств, удерживающих спокойствие.

В этих анализах интерпретации аналитика, несомнен­но, обращены ко многим областям, а ассоциации пациента поддерживают эти интерпретации, но все это лишь для того, чтобы в итоге аналитик осознал, что ничего не было достиг­нуто. Пациент много узнал о «психоанализе», но не пришел ни к какому пониманию.

В подобной ситуации и пациент, и аналитик как будто говорят на одном языке и встречаются по одному и тому же поводу, то есть для обретения аналитического понимания. Обычно создается впечатление согласия по многим моментам. Аналитик считает, что он проводит анализ с целью продви­жения терапевтического понимания. Пациент ведет себя так, будто это и происходит. Но в действительности он приходит в анализ, как я отметила ранее, по другой причине. Его зада­ча – как раз избежать эмоционального знания. Я думаю, что на самом деле эти люди утратили надежду быть когда-либо понятыми и нуждаются в поддержании отношений с объек­том, аналитиком, от которого не ожидают выполнения своего назначения или которому не позволяют этого сделать. Ожида­ется, что он всемогущественно одобрит их и, если возможно,

произведет их в ранг аналитиков или экспертов анализа. Од­новременно нечто, называемое «анализ», сильно идеализи­руется, исполнено обещанием и ожиданием чего-то, что так или иначе будет длиться всю жизнь.

В аналитической ситуации «как будто» реакциям паци­ентов свойственны общие особенности. Часто их высказыва­ния в ответ на интерпретации аналитика делаются в столь обобщенной манере, что аналитик почти не получает инфор­мации о том, что реально слышал или понял пациент. Обыч­но используются выражения «то», «что вы сказали», «это» или «что вы думаете». Другой общий феномен – эти пациен­ты часто ухватываются за тот кусочек сказанного аналити­ком, который фактически бесполезен или весьма вторичен по значимости, и подробно развивают этот побочный вопрос, игнорируя по-настоящему важный.

Иногда пациенты сообщают о сильных страданиях, боли или трудностях, но, как правило, чувства аналитика не со­гласуются с тем, о чем рассказывается, как это происходит с другими пациентами. Часто возникает атмосфера нравоучительства, и аналитик испытывает непонятное чувство вины, порой смешанное с раздражением и унынием.

Для описания такой клинической ситуации Бион исполь­зовал выражение «обращаемая перспектива». В различных главах «Элементов психоанализа» (1963), посвященных этой теме, он представляет вдохновляющую читателя клиническую картину, которую рассматривает в свете своих идей о пре-концепции – реализации, о минус L, H и K*, об эдипальном мифе – и связывает данное явление преимущественно с не­переносимой болью. Не делая здесь полного обзора его идей, я воспользуюсь некоторыми из них, имеющими, по-моему, прямое отношение к поднятой теме.

При описании «обращаемой перспективы» он сравнива­ет ее с договором относительно расположения линий, света и тени, который вроде бы сделан двумя людьми, но один ви­дит в этих линиях вазу, а другой два лица, хотя оба думают, что видят одно и то же. Бион говорит: «Интерпретация принимается, но отвергнуты исходные условия» (1963, р. 54. Курсив мой. – Р . М . ). По моему мнению, пациент обычно делает эт у замену, едва уловимо сдвигая фокус: заявляя, что принимает интерпретацию аналитика, на самом деле нейтрализует ее или лишает ее самой сути. Результатом такой деятельности является скопление бессмысленности.

Я представлю отрывки из материала нескольких пациен­тов. Пациент А – директор средней школы. Он серьезно болен, в анализе уже шестой год. Пример взят из сессии, на которой он ведет себя типичным для него образом.

На сессии А жаловался то на одно, то на другое. Он поссо­рился с несколькими людьми. Особенно был недоволен Нэнси, учительницей из его школы, не поддержавшей его в ситуации, когда все рушилось. Я попыталась сказать что-то, но он отмах­нулся от меня. Его, похоже, раздражало мое вмешательство, хотя одновременно ему, казалось, не терпелось получить от ме­ня что-нибудь. Он вернулся к Нэнси и к тому, что она не по­могла ему. Наконец мне удалось сказать: я думаю, происходит нечто такое, что нам не удается понять: большинство моих попыток сказать что-либо прерываются им и отбрасываются; а то, что он не дает мне говорить, может вызвать у него ощу­щение, что я не поддерживаю его и отказываю ему в помощи. И добавила, что он чувствует напряжение и злость и боится, что разрушится, если я не помогу ему.

А расслабился. Его поза и поведение изменились; он за­думался; а через какое-то время начал говорить об одном из своих учеников, который был в таком напряжении, что мой пациент боялся его психического срыва. Вслед за этой ассо­циацией мы, казалось, вовлеклись в диалог, в котором все, что бы я ни говорила, – будь то интерпретация или ее развитие, или просто повторение – все принималось, он так или иначе соглашался со всем и сразу применял к кому-то из учеников, приводя подробности, касающиеся данного ребенка. Несколь­ко раз я пыталась описать, что происходит, и наконец, когда он в очередной раз сказал: «Это как Питер…», я прервала его и тут же обратила внимание на то, что происходит. На этот раз он смог выслушать меня и принять то, что я сказала. Я интер­претировала, что, когда он так разрывает связи со мной, это держит нас в состоянии неподвижности и не позволяет ему использовать понимание применительно к себе самому. Здесь он прервал меня и очень грустно сказал, что то, о чем я гово­рю, является шизофреническим мышлением. Мой пациент мог до определенной степени ухватить суть сказанного мной и перенесением на одного из своих учеников удерживал не­который смысл интерпретации, но делал это таким образом, что то, что я говорила, не затрагивало его и ситуация остава­лась неизменной, хотя он был убежден, что он все очень хо­рошо понимает.

У пациентки Б, которую можно назвать «когда-то…», бы­ло некоторое сходство с А, но фокус сдвигался не на других людей, а на ситуации из ее прошлого, которые, по-видимому, мои интерпретации напоминали ей. Чаще всего она говорила: «Это как тогда…» и затем подробно описывала отношения с те­тушками, бабушками и дедушками, отношения в школе и так далее, что в некотором смысле было по теме, но аналитичес­ки бесполезно. Это выглядело как показ иллюстраций к моим вмешательствам. В данный период, когда я пыталась привести ее к осознанию того, что она делает, у нее был следующий сон.

Она взбирается вверх по склону, который, похоже, должен привести к чему-то вроде закусочной, но когда она добира­ется туда, там обнаруживается плато, с которого сразу на­чинается спуск вниз, заканчивающийся в исходном месте.

Я не буду вдаваться в подробности и приводить ассоциации к сновидению; мы обе понимали, что главным смыслом снови­дения было отражение статичного положения, создавшегося в анализе: мы ходим вверх и вниз, то есть никуда. Это, в свою очередь, привело нас к дальнейшим маневрам того же рода; теперь выглядело так, что мы пришли к согласию, что дви­жения нет, и, казалось, анализировали это, то есть говорили о различных проявлениях статических ситуаций. Другими словами, так называемое соглашение относительно стати­ческой ситуации просто сменило прежнее «Это как тогда…».

Этот материал показывает, что оба пациента слышали и сохраняли суть интерпретации. Смысл слов был правиль­но понят и удерживался в памяти, формальное содержание не было искажено. Однако происходило что-то, что делало интерпретацию бесполезной и безжизненной.

Бион считает, что в ситуациях «обращаемой перспективы» «расщепление остановилось и обрело статичное положение». Я уже говорила о вкладе, который вносят пациенты в то, что­бы ситуация оставалась неподвижной. Я, в отличие от Биона, не думаю, что расщепление остановилось; в том, что происхо­дит, имеет место другой тип расщепления. Создается впечатле­ние, будто интерпретации разрезаются или нарезаются вдоль тонкими ломтиками. Все, что сказал аналитик, как будто бы здесь и как будто с каждого кусочка сделана фотокопия, кото­рая повторяет себя, разбросанная по разным ситуациям и лю­дям. Каждая новая ситуация воспроизводит интерпретацию, как ее слабое эхо. Что утратилось в этом разрезании, так это актуальная специфика, сущность интерпретации, назначение которой в том, чтобы донести до пациента смысл. Разрезание интерпретаций аналитика отличается от фрагментированного расщепления и действительно останавливает последнее, по крайней мере, на данный момент.

Я назвала такой тип расщепления «разрезанием». Этим словом я обязана сну пациентки В., который приснился ей в тот период, когда я пыталась достичь какого-нибудь сотруд­ничества с ней, чтобы вместе посмотреть на описываемую мной ситуацию.

Во сне какая-то женщина настаивает на том, чтобы паци­ентка пошла в кондитерскую. Пациентка, хоть и любит сладости, очень не хочет идти, потому что знает, что жен­щина заставит ее купить булочку с кремом, которую она любит, но не хочет брать, так как почему-то знает, что ла­комиться кремом будет эта женщина. Вдруг она видит в витрине магазина красиво и симметрично нарезанный торт, каждая долька которого настолько тонкая, что крем совсем не виден.

В данном анализе пациентка в своих ассоциациях повторяла и демонстрировала мои интерпретации или их части, но они были вне фокуса. Это достигалось путем незначительных, до­вольно искусных смещений. Во время сессии складывалось впечатление большой активности, и это создавало иллюзию, что что-то постоянно происходит, тогда как реально, с ана­литической точки зрения, единственное и главное, что про­исходило, так это нейтрализация и разрушение моей работы. Как во сне моей пациентки, разрезание есть метод решения. Женщине не достанется крем, но и пациентка не будет затро­нута. Ничего не изменится.

Распространенное явление, которое я описываю, часто вызывает у аналитика любопытное ощущение зависания меж­ду мыслями о том, что действия пациента намеренны, созна­тельны или являются странным бессознательным поведе­нием и чувством, что пациент повторно проигрывает что-то или откровенно лжет.

Тонкий барьер между уровнями, на которых функциони­рует пациент, выражает специфическое разделение его лич­ности, которое я ранее описала, разделение, сохранению ко­торого способствует анализ «как будто». По сути, этот анализ дает искусственное ощущение целостности, которая находит­ся под постоянной угрозой реальных и базовых конфликтов и страха почувствовать безысходность от встречи с раздроб­ленным внутренним миром и с объектами, которые ощуща­ются мертвыми, не подлежащими восстановлению. Напряже­ние существующих деструктивных импульсов сметает любое чувство реального облегчения и помощи от аналитика.

Я продемонстрирую это на материале пациента Г. Он француз, в анализе несколько лет. Работает в международ­ной корпорации и прекрасно владеет несколькими языками, включая испанский и английский. Анализ проводился на анг­лийском. Пациенту часто приходилось бывать в краткосроч­ных деловых поездках.

В тот период анализа, когда имелась проблема достиже­ния равенства между нами, а также стали появляться при­знаки истинной депрессии, ему приснился следующий сон (приводится сокращенный вариант сновидения и ассоциаций к нему):

Во сне он на вечеринке в большом доме, принадлежащем неким Корбо. Он остановился для того, чтобы объяснить мне, что «корбо» означает ворон. Там много людей и про­исходит много всего. Мадам Корбо начала знакомить его с обстановкой. Дом был очень богатый. Они остановились в комнате, которая произвела на него впечатление. Она принадлежала au-pairgir[i]*, которая уже ушла. Комната была полна пустых очень красивых ракушек, они были на столах и на полках. Но что впечатляло больше всего, так это то, что пол был полностью покрыт ими. Все это растревожило его, и он проснулся.

Он довольно легко давал ассоциации ко многим вещам, но продолжал вновь и вновь возвращаться к покрытой ракуш­ками комнате и к тому странному действию, какое она на него оказала. Тема «на равных» была знакома в анализе, означая буквальное равенство между нами. Я спросила, есть ли у него ассоциации к ракушкам. С некоторым смущением на лице он сказал, что ему это напоминает его последнюю поездку на Ближний Восток. Он поехал на Мертвое море. Там было много объявлений с просьбой не брать с побережья раковины, камни и другие предметы. Он взял с собой несколько рако­вин. Добавив к этому еще кое-что, он сказал, что вспомнил одну испанскую поговорку: «Cria cuervos y te sacaran los ajos», что в приблизительном переводе означает «Вскорми воронов, и они тебе глаза выклюют».

С помощью этого материала я хочу показать, как пациент, чувствуя, что его защиты больше не работают, ощущает свою беспомощность перед ситуацией, с которой не в состоянии встретиться лицом к лицу.

Посмотрим сначала на слова в его сновидении «au-pair girl, которая уже ушла». Как я уже сказала, в тот период вре­мени, когда он увидел сон, тема нашего с ним равенства была

на переднем плане аналитической работы, и это был один из способов, использованных им в попытке сохранить рав­новесие, во что вносила безуспешный вклад наша с ним пара (pair). Но все же к этому периоду анализа моим интерпретаци­ям удалось затронуть его, и тема «нашего равенства» уже ушла.

Как только эта защита перестала действовать, он почувст­вовал себя уязвимым перед зрелищем того состояния, в кото­ром находились его внутренние объекты. Хотя они идеализи­ровались (красивые ракушки), они были крадеными, пустыми и мертвыми. Из-за того, что он постоянно использовал в ана­лизе поведение «как будто», интерпретации присваивались им, умерщвлялись и лишались смысла, лишались своей по­тенциальной полезности. Его собственная ассоциация к ра­кушкам – их кража с Мертвого моря.

В сновидении было также осознание исходящего от раку­шек беспокойства, и когда он рассказывал мне о своем воровст­ве, то чувствовал смущение и неудобство. Исходя из этого, мы видим, что он начал осознавать не только свое состояние, но и свой вклад в него. Это зарождающееся осознание очень тревожило пациента.

М. Кляйн говорила о трудностях, которые испытывает младенец, начиная интегрировать объекты и себя; результа­том интеграции является осознание психической реальнос­ти. Дж. Стайнер (1987) описывает специфические трудности перехода от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции. Он говорит о сильных тревогах и боли, свойственных этому переходу, которые в некоторых случаях приводят к компро­миссу в виде патологической организации, увековечивающей порочный круг.

Возвратимся к материалу пациента Г.: эта трудность пере­живалась им как что-то невыносимое: он был не в состоянии встретиться лицом к лицу с ужасом перед внутренним ми­ром, созданным в период его развития, и с виной за этот мир. (Не буду вдаваться в подробности, но думаю, что «Мертвое море» имеет отношение к его матери, очень больной женщине, и к его собственным импульсам умирания.) Эти чувства уси­лились в анализе из-за постоянного использования поведения «как будто». Его решение тогда было – лишить меня зрения, выбив мне глаза.

После этого сновидения в отношении пациента наступил некоторый сдвиг: его поведение стало чуть более естествен­ным. Это вызвало очень сильные тревоги, повлекшие за собой новые защиты.

Время от времени Г. плохо слышал на сессиях. Поначалу я думала, не было ли у него расстройства слуха. Я стала громче говорить и обратила его внимание на эту проблему. Он про­шел исследование, результаты которого не добавили ясности: ЛОР врач использовал определение «пограничное состояние». Теперь проблемы со слухом усилились, и поскольку попытки помешать мне видеть то, что происходит, не удались, возник новый симптом. Он стал жаловаться на то, что перед глазами появилось что-то вроде тумана. Исследование офтальмолога отличалось той же неопределенностью, что и аудиолога. Воз­ник еще один симптом: у него стало сильно чесаться все те­ло, и это мешало ему слушать и думать. Зуд возникал редко, от случая к случаю, тогда как проблемы видения сохранялись довольно долго.

Анализ, имевший место в период этого сновидения и по­сле него, приблизил пациента к восприятию проблем, казав­шихся ему непереносимыми. Это восприятие до определенной степени расширило в нем понимание того, что он использует обращаемую перспективу, и того, какое влияние это оказыва­ет на анализ. Перед ним возникла дилемма: либо встретиться со своими проблемами вплотную и работать с ними и со всем тем ужасом, ненавистью и болью, которые в них содержатся, либо прибегать к различным временным мерам.

Бион говорит, что, когда пациент не может сразу же по­вернуть перспективу, он может прибегнуть к тому, чтобы из­менить свое восприятие, что можно рассматривать как иллю­зорную попытку сохранить статичное состояние. Он говорит, что это временное изменение восприятия делается для того, чтобы вновь установить действие обращаемой перспективы. У Г. изменение восприятия проявлялось в трех симптомах. Зуд был для него раздражающим отвлечением внимания и носил временный характер. Но проблемы слуха и зрения были более серьезными, продолжительными и потенциально более раз­рушительными маневрами. Это были разрушительные атаки на сам аппарат восприятия, следствием которых мог быть ли­бо сдвиг назад, в обращаемую перспективу, либо дальнейшая фрагментация и ухудшение.

Пациент Г. в своих ассоциациях к сновидению «Корбо» го­ворит о «воронах, которые выклевывают вам глаза», и спустя какое-то время после этого сна, когда было достигнуто некото­рое понимание и он осознал, что мое видение ситуации не бы­ло нарушено, у него начались проблемы с его зрением. Этот новый симптом стал темой, поглотившей весь анализ, и было чрезвычайно трудно выйти за пределы пространных описаний его нарушенного зрения, медицинских исследований и страха ослепнуть. В результате достигнутое к моменту возникнове­ния симптома понимание было заблокировано, и со всей мо­щью установилась новая, всепоглощающая статичная ситуа­ция. Как следствие, все мои попытки достучаться до пациента наталкивались на преграду. Это уменьшилось, когда пациент почувствовал, что может вновь установить свои старые спо­собы изменения перспективы. Мы видим , что это нападение на аппарат восприятия привело к длительной остановке ана­литической работы и практически разрушило предыдущее понимание, тем самым делая невозможным любой процесс осмысления.

Глядя на явления, заключенные в «обращаемой перспек­тиве», можно обнаружить несколько существенных моментов у ее истоков. Во всех представленных мной случаях, особенно в четвертом, меня поразило соответствие между материнской патологией и завистью самого пациента. Я опишу это явление под названием «минус К».

В своих исследованиях процесса познания Бион вернул­ся к ранней, неразработанной идее Кляйн об «эпистомофи-лическом» инстинкте. Он развил эту идею, связав ее с ра­ботой проективной идентификации, которая, на его взгляд, является первым способом познания реальности младенцем. Бион говорит о проективной идентификации как о первой связи между ребенком и матерью. Младенец проецирует свои чувства в мать, и она отвечает на них тем, что Бион называет «ревери» – процессом, трансформирующим сырые ощущения младенца в переносимые чувства, которые можно интроеци-ровать. Эта ранняя проективная идентификация может со­вершаться либо с любовью, либо с ненавистью, и те ранние эмоции влияют на то, с чем приходит ребенок к исследова­нию и восприятию реальности, которые являются началом познания.

В процесс познания или в то, что Бион назвал деятель­ностью «К», он включает и эмоциональные, и когнитивные процессы, и говорит, что это всегда имеет место в значимых отношениях между людьми, будь то ребенок и родитель в мла­денчестве или пациент и аналитик в анализе. Он отличает «К», или то, что он называет «достижением знания», от приобре­тения порций знания.

Обращусь к тому, что Бион называл «минус К», или «отме­на знания». «При минус К, – говорит Бион, – смысл убирается, и остается лишь голый образ». Во всех четырех примерах, при­веденных мной, имеется поразительная общая особенность: при сдвиге перспективы интерпретации лишаются смысла. Бион описывал явление «минус К» как непонимание, или не­верное понимание, и связывал это с первичной завистью. Из-за чрезмерной зависти к груди младенец не воспринимает материнское ревери как облегчение. Наоборот, вследствие проецирования своей зависти в мать – что могло бы уменьшать тревогу – он ощущает, что мать отбирает у него его ценность.

В этой главе я заостряю внимание на том, что разрезаю­щее расщепление является основой обращаемой перспективы, которая в анализе выражена поведением «как будто» и явля­ется следствием действия минус К.

В ранее цитированных главах Бион, размышляя о согла­сованности и несогласованности между пациентом и ана­литиком, говорит: «Принципиально, чтобы точку пересече­ния взглядов аналитика и пациента определяло клиническое наблюдение». На мой взгляд, пациент, разрезая интерпре­тации и тем самым меняя исходные условия, убеждается, что подобного пересечения не происходит. Между пациентом и аналитиком, несмотря на впечатление, что они вместе, нет контакта. Разрезается именно контактная линия, и это делает интерпретации бесполезными, повторяющимися и пустыми.

Для пациента «как будто» интерпретации аналитика непе­реносимы, он не ощущает, что они дают облегчение или спо­собствуют росту. Он обижается на них, чувствует, что они унижают его; он лишает их смысла и использует лишь для под­держания статус-кво. Эта завистливая реакция, думаю, была отчетливо видна в сновидении о разрезанном торте паци­ентки В. Ее мать определенно была человеком нарушенным (как все матери четырех пациентов). Но в анализе, когда па­циентка могла воспринимать аналитика более полезным и хо­рошим объектом и чувствовать приятную возможность полу­чать удовольствие от того, что она могла обрести в анализе, ее останавливала ненависть, порожденная тем обстоятельством, что аналитик может получать удовлетворение от того, что она (пациентка) чувствует облегчение и улучшение. Во сне она от­казалась от булочки (хотя и хотела ее), потому что «женщина будет лакомиться кремом».

Пациенты, преимущественно использующие обращае­мую перспективу, не ожидают, что анализ как таковой может помочь им. Они не получают знания в анализе. Они вновь и вновь атакуют знание, когда разрушают смысл. Они прибе­гают к проективной идентификации с аналитиком для того, чтобы имитировать аналитическую фигуру, и неправильно используют интерпретации. Пользу интерпретаций они ви­дят в том, в чем ее нет и не предполагается быть, но считают их бесполезными для себя и с презрением к ним относятся.

Неоднократное использование в анализе «минус К», на мой взгляд, не только повторяет ранние трудности паци­ента, но в структуре «синдрома как будто» оно предназначено именно для того, чтобы помешать исследованию внутренней ситуации.

Эта ситуация является следствием отчасти ранней за­висти, отчасти других проблем развития, а отчасти свя­зана со специфической материнской патологией, которая, как подсказывает мой опыт, усиливает ранние трудности ре­бенка тем, что стимулирует псевдоадаптацию.

У этих пациентов существует раскол между идеалом, под названием «анализ», и действительно аналитической ра­ботой. Предполагается, что идеальный анализ должен кон-тейнировать непризнанную, неинтегрированную часть, тогда как реальная аналитическая работа воспринимается как угро­за этому контейнированию.

Разрезание интерпретаций, на мой взгляд, является напа­дением на динамическую связь интерпретации. Оно разруша­ет сам смысл, сообщение которого является целью интерпре­тации. Когда эта связь разрезается, интерпретации аналитика становятся повторением пустых утверждений, которые па­циент воспринимает как своего рода морализирование, если тут же не отвергает.

Трудно уловить то субъективное ощущение, которое ис­пытывает пациент. Совершенно очевидно, как я уже отмечала, что он часто просто уклоняется от переживаний, связанных с моральным осуждением. Часто пациенты создают впечатле­ние нескончаемой активности или занятости. И очень редко у них возникает спонтанная эмоциональная реакция.

Явление «разрезающего расщепления» можно наблю­дать клинически, но теоретически для меня остается мно­го нерешенных вопросов. Вот один из них: каким образом такой тип расщепления становится основным способом функционирования?

Во всех наблюдаемых мной случаях с преобладанием это­го явления я обнаружила поразительное соответствие между тяжелой материнской патологией (а часто патологией обоих родителей) и тем ощутимым вкладом, который вносит зависть. Похоже, здесь это соответствие более выражено, чем у паци­ентов с другими типами защитной организации.

Росс (Ross, 1967) описал различные типы личностей «как будто». Я предпочитаю называть это «аналитическим феноменом как будто», нежели «личностью как будто». Чет­веро описанных мной пациентов, несомненно, имели выра­женные индивидуальные различия. Например, пациент А. был

наиболее серьезно болен из всех четырех и ближе к истинно­му психозу, тогда как пациент Г. легко попадает в категорию тяжелой нарциссической личности.

Разрушение внутренней связности интерпретации пу­тем разрыва смысловых связей приводится в действие как не­навистью к аналитику, когда он способен дать понимание и новый смысл, так и ужасом перед обретением понимания пугающего внутреннего мира. В этом смысле «явление раз­резания» является одновременно и следствием зависти, и за­щитой от нее. Тот способ уничтожения смысла, о котором я говорю, позволяет защитить некоторую часть переживаний (как мы видим хотя бы в сновидении о торте) от дальнейших атак зависти, следствием которых была бы еще большая фраг­ментация. Но никогда нет достаточной готовности к тому, чтобы заниматься проблемами. Для того, чтобы делать это, пациенты должны встретиться лицом к лицу с тем, что они делали и делают со своими объектами. Они, с одной стороны, боятся, что их внешние объекты невозможно восстановить, а с другой, отвергают необходимую помощь, которая позво­лила бы им восстановить их.

В этом смысле синдром «как будто» с его особым типом расщепления является защитной организацией, сформиро­ванной для того, чтобы действовать против понимания и про­движения к депрессивной позиции.

Понимание внутреннего мира воспринимается пациента­ми «как будто» в качестве угрозы своему психическому здоро­вью. Они чувствуют, что у них есть (и был исторически) лишь один из двух возможных способов совладания с такой ситуа­цией. Либо они полностью дезинтегрируются, либо остаются «как будто». Опыт нахождения в анализе, где нет познания, является для этих пациентов временным соглашением.



[i] Игра слов: au-pair: 1) (англ.) помощница по хозяйству, иностранка; 2) (фр.) на равных правах. – Прим. пер.



Назад в раздел






     
поиск контакты карта сайта
  Перепечатка и любое воспроизведение материалов без письменного разрешения правообладателей запрещены
© 2006 НОУ Институт Практической Психологии и Психоанализа, г. Москва
Работает на Битрикс: Управление сайтом
Яндекс цитирования