поиск контакты карта сайта
Научно-практический журнал электронных публикаций
Основан в 2000 г. Институтом Практической Психологиии и Психоанализа
 
 Главная 
 Все статьи 
 Авторы 
 Рубрики 
 Специальные темы 
 Информация для авторов 
 Образование 
 Консультация 
 Контакты 

Поиск по сайту


Подписка

Изменение параметров

Авторизация

Запомнить меня на этом компьютере
  Забыли свой пароль?
  Регистрация




Психолог в Онкоцентре: три разных опыта практики

Год издания и номер журнала: 2010, №2
Автор: Фандеева О.Н.
Комментарий: Эта статья была представлена в качестве доклада на студенческой конференция по итогам практики в НИИ Детской Онкологии и Гематологии «Практика по психологическому консультированию как этап развития профессиональной идентичности», состоявшейся 23 января 2010 г. в Москве.

Работа с детьми

Практику в Онкоцентре предваряла конференция, на которой выступали студенты, уже прошедшие её. Основной вопрос конференции: «Нужны ли мы, психологи-практиканты, в Онкоцентре?» Для меня эта идея была очень странной. «Конечно, нужны, - думала я, - там, где так много тяжёлых чувств, без психологического сопровождения  трудно». Но, прослушав выступления, я  поняла, что студентам  приходится  непросто на этой практике.

На первую встречу в роли детского психолога  я шла «подготовленной», ожидая нерадушного приёма. Однако всё оказалось иначе. Воспитатели и психологи Онкоцентра  встретили нас приветливо  и с интересом наблюдали за нашими действиями.

Бабушка привела на прием внучку Машу (2 года 7 мес.). Девочка третий день в больнице и пока ещё не очень похожа на лежащих там ребят. У неё длинные белокурые волосы и искрящиеся от любопытства  глаза.  Маша лепила с психологом «красивый цветок».  А по окончании встречи бабушка с интересом  слушала о том, что девочка все делает хорошо, справляется с работой самостоятельно и не нуждается в дополнительных «взрослых» указаниях; сейчас ей необходима возможность  делать самой все то, что она уже умеет делать. И это то, в чем могут помогать ей взрослые. То есть, девочке нужно пространство «я сама!», где она будет хозяйничать, самоутверждаться и «утверждать жизнь». И именно это будет в интересах ее развития, а, значит, и в интересах выздоровления.

Через полгода мы снова встретили Машу. Вместо длинных белокурых волос на  голове торчал пушок, бледная и немного подросшая, девочка активно исследовала пространство игровой комнаты. И бабушка давала ей такую возможность. Она терпеливо следовала за внучкой и лишь изредка напоминала о «правилах хорошего тона».

Когда мы были  в роли детских психологов, то нас ждали. Мамы и их дети с интересом наблюдали за тем, как мы расставляем игрушки, высыпаем крупу в ящик, имитирующий песочницу, и  потом играем с детьми. Однажды после работы с Димой 10 лет (он лепил «Человечка с характером»), мама села рядом с психологом и стала рассказывать «обо всём». Рассказ пронизывали боль, вина и гордость. Говоря  о мальчике, мама описывала и свои чувства.  Её глаза горели, она старалась сидеть поближе к психологу и много говорила со слезами на глазах. Она рассказала о том, что Дима чувствует в ней защиту и опору (мальчику – еще до госпитализации в Онкоцентр – должны были делать операцию, и мама добилась того, чтобы вмешательство в тело было минимальным – лапароскопия). «Ты же не дала меня разрезать, значит, любишь»,- сказал Дима маме. Сын как будто сомневался в любви матери: ведь она допускала мучительное лечение.  Агрессия и враждебность в связи с лечением проецируется на мать и ложится на благодатную почву - родительскую вину.  Мама Димы это чувствует и испытывает сильное чувство вины. Вот тут и пригодилась поддержка психолога.

Возможно, родителям проще знакомиться через детей с особенностями психологической помощи. И после  того, как мамы видят работу психолога с ребёнком,  доверие к нам возрастает.  Родители с меньшей осторожностью и с большим желанием обращаются к психологу.  Они как бы дают место своим личным переживаниям.

Пример: Миша.  В игровую зашли мальчик 7 лет и его мама. На протяжении встречи мама сидела в глубине комнаты и с интересом наблюдала за действиями сына. А Миша оживлённо играл. Он  с интересом и жадностью строил свой мир. Мир,  в котором место находилось разным героям и событиям.    Сочиняя свою историю,   мальчик  говорил о самом сокровенном, о своих желаниях, страхах, и мечтах. Это было как таинство, посвящение  в очень личное, своё.  

По окончании встречи мама подошла к психологу и сказала: «Мне бы тоже надо поговорить. Знаете,  в последнее время  я поняла, что в больнице мне лучше. Здесь всё привычно и все такие же, как и я, а там...». Возможно, после наблюдения за работой психолога с ребёнком мама решилась на обращение за помощью и для себя. Тревога снизилась, и какой-то важный, значимый барьер был преодолен. Это вообще похоже на своеобразную тенденцию: родители смелеют, когда видят мужество своих детей в момент доверия, откровенности и самораскрытия перед незнакомым взрослым.

Таким образом, можно отметить следующие важные особенности того, как родители воспринимают работу психолога с детьми:

  1. Работа с психологом воспринимается ими как  дополнительное лечение для ребёнка. Мамы с интересом и трепетом приводят детей в игровые, некоторые выстраиваются в живую очередь или записываются на следующую неделю.
  2. Родители ждут беседы с психологом после завершения сессии с ребенком. Разъяснения и рекомендации специалиста являются для них важным источником информации: они лучше понимают, что происходит во внутреннем мире детей, успешнее справляются с собственными переживаниями по поводу ребенка, понимают, как именно скорректировать общение и взаимоотношение с ребенком, чтобы это было не только комфортно для обоих, но и полезно для растущего ребенка.
  3. Видя своими глазами работу психолога с ребенком, слушая их беседу, родители лучше понимают, какую помощь от психолога они могут получить для себя лично, и почти сразу же обращаются за нею. Они готовы поговорить не только о ребенке, но и о своих собственных родительских переживаниях.

Работа с родителями

И совсем другие чувства охватывают психолога-стажёра, когда он выступает в роли терапевта для родителей. Когда ты одна выходишь в коридор, актуализируются собственные детские переживания – страх остаться одной (без клиента), отвержения, неуместности, беспомощности.  Всё происходит как будто во сне. Палаты, врачи, родители … Я стучу в палату, произношу нужные слова.  Жители палаты отрываются от своих повседневных дел, внимательно выслушивают и дают ответ. Все по-разному:

  1. Кто-то резко произносит: «Нет, не надо», - отворачивается и продолжает заниматься своим делом. 
  2. Кто-то извиняющимся тоном отвечает: «Нет, уже не надо» или: «Я вроде держусь».
  3. Есть те, у кого явные противоречия в вербальных и невербальных проявлениях. Женщина говорит «нет», но телом подаётся вперёд. Заинтересованно расспрашивает.

И находится тот, кому в данный момент нужна помощь. К сожалению, условия для работы психолога  в Онкоцентре, можно сказать, походные. Мест для беседы немного, да и те могут быть заняты коллегами. Повторной встречи может не быть.                                  

В клинике существует много препятствий  для повторных встреч: выписка, процедуры, режимные моменты, настроение мамы, состояние ребёнка, возражение врача.

Во время третьего   дня практики  я прошла почти через все палаты, и в каждой звучали разные ответы.  Очень трудно отделить  собственное ощущение ненужности от желаний клиента. И понять, что это не тебе отказывают, а просто человеку в данный момент лучше без психологической помощи. Без ТОЙ психологической помощи, какая существует в его фантазиях о том, что такое психологическая помощь. А ещё бывают периоды, когда человеку лучше без внедрения, вмешательства  любого другого человека в его жизнь СЕЙЧАС. Бывают периоды такой колоссальной сосредоточенности на себе, что невозможно позволить кому бы то ни было «растащить» себя на кусочки вопросами, присутствием, опекой и т.д. Как бы ни было трудно переживание – его, ТАКОЕ, нельзя позволить кому-то «растащить» правильными вопросами – или даже буквально «украсть», понизив его «накал». 

Думаю, что родители (по моим наблюдениям) чаще всего отказываются от психологической помощи по следующим причинам:

  1. Возможно, родителям, находящимся в детской больнице по уходу за ребёнком, непонятно, почему помощь предлагают им, а не детям.
  2. Возможно, мешает родительская вина (когда они отказываются ото всего для себя, с головой погружаясь в заботу о ребенке).

Пример: На одной из первых встреч я разговаривала  с мамой Настей. А в это время с малышом был папа. Он несколько раз выходил в коридор и с удивлением смотрел на жену. Я почувствовала себя неловко, как будто занимаюсь какими-то своими делами и совсем не думаю о важном – о болезни малыша. Наверное, то же самое чувствовала и Настя. Было ощущение, что как будто она переключилась на менее важное дело, и это добавляло вины. Цель родителей - лечить ребёнка, а не себя. И в этой ситуации они обращаются к психологу, лишь когда совсем не могут совладать с нахлынувшими чувствами. А пока  они могут терпеть - терпят. И, возможно, подобный героизм и жертвенность помогают им чувствовать себя более уверенными и «держаться».

Путешествие вглубь себя

Практика в Онкоцентре была четырёхнедельным путешествием – путешествием к себе. С каждой  неделей я отправлялась всё дальше и дальше.

В первые две недели, две встречи властвовало желание самоизолироваться: лучше не чувствовать ничего, чем чувствовать то, что чувствуют мамы – столько там боли! Поэтому, в состоянии такой «бесчувственности» я как будто была хорошо подготовленным роботом. Выполняла пункты плана: поиск клиента, поиск места для беседы, установление контакта и… И лишь потом мне стало понятно: в действительности, все это время я с интересом наблюдала за тем, как эти  женщины живут, живут в беде. Интересовалась тем, как изменилась их жизнь, как они справляются с тяжёлыми переживаниями. Интерес, скорее всего, был так велик потому, что сама я живу в вечном страхе предстоящей потери. Я люблю – и боюсь. Боюсь так, что лучше не чувствовать. Когда отгораживаешься от своих чувств, невозможно быть эмпатичной к клиенту.

И лишь в последнем случае (в последний день практики) я «допустила» свои чувства до себя, не отгородилась от них. Я прошла по коридору, заглянула почти во все палаты и получила вежливое «нет, пока не надо» или «нет, уже не надо», и, испытав знакомую неловкость, направилась в конференц-зал. Дверь была заперта, и я присела, ожидая руководителя практики. Взгляд упал на деревянную дверь, из которой вышла молодая мама с мальчиком 3-4 лет. В этой палате я не была. Сидя в кресле напротив конференц-зала, я испытывала жуткую неловкость. И мне показалось, что лучше войти в палату, чем сидеть в коридоре. В палате было три кровати. У окна лежала девочка-подросток, а рядом с ней сидела мама. Я сказала нужные слова и вошла. Женщина смутилась и предложила мне сесть на стул между нею и дочерью. Мы познакомились. Их обеих звали одним именем - Таня. Девочка была очень открыта, и на моё предложение нарисовать красивый рисунок откликнулась с удовольствием. Таня-дочка увлечённо рисовала, и тогда я обратилась к Татьяне-маме. Я расспросила об их жизни в больнице. Татьяна с дочерью здесь уже  год. Маме повезло: у неё есть в палате кровать, и не приходиться спать в коридоре на раскладушке. В больнице у неё много друзей и знакомых, которые  помогут и поддержат. Татьяна рассказывала и плакала. Ей хотелось поговорить, и она полушёпотом сказала: «Я до сих пор в шоке, не могу поверить». Она заплакала, но тут же стала вытирать слёзы, поглядывая на дочь и делая мне знаки, что «при ней не хочу». Чувства переполняли меня: боль, отчаяние. Внутри меня тоже лились слёзы. Я знала, что плакать нельзя. И здесь я подумала: «Ну вот, сейчас разревусь, и случится то, чего я больше всего опасалась». Татьяна украдкой плакала. Мои глаза наполнились слезами. Я почувствовала близость, искренность, доверие. Возникло единое пространство, в котором непростые чувства - грусть, беспомощность, отчаяние - лились рекою слёз клиентки. В какой-то момент я поняла, что ещё чуть-чуть – и сама разрыдаюсь. Тогда я немного перевела взгляд. Это помогло мне собраться, сдержать собственные слезы и продолжить беседу дальше.  

Татьяна-дочка закончила рисунок. Она нарисовала маленьких человечков, а вокруг апельсины, конфеты. И веточки с мечтами. Девочка рассказала, как она мечтает о конфетах и фруктах.  Но пока нельзя. Хотя вчера ей врач разрешил съесть одну конфету, но этого так мало, что даже начинать не хочется. Конфета лежала на тумбочке.  Когда я спросила про веточки и какие на них мечты,  Таня сказала: «Всякие …».   Ей как будто не хотелось говорить об этом при маме. Да они и вообще о болезни мало говорят. Они больше делают, справляются. Дочка поддерживает мать, подбадривает и верит, что всё будет хорошо. И мама верит, верит… Она, как постовой, охраняет свою дочь. Ведь кроме дочки, у неё больше никого нет… «И я не знаю, что я буду делать, если...», - произнесла Татьяна в беседе.

Они говорят обо всём, но только не о том, что чувствуют, - они этого боятся. Они как будто боятся ранить друг друга. Страшатся увидеть в глазах другого ужас и отчаяние, увидеть и понять. Они очень близки и дружны, и, в тоже время, далеки друг от друга и одиноки. Каждая одинока в своих переживаниях. Было понятно, что лучше разговаривать с ними по отдельности. Но в тот момент мне показалось это невозможным, они были как единый организм. И я  оказалась тем объектом, который их ненадолго «разъединил» и через который можно было немного начать говорить: маме – о страхах, а девочке – о мечтах. Дочь обозначила веточки-мечты, как бы намекнула, что есть что-то, о чём пока не говорится. И нарисовала только те мечты,  которые они с мамой уже обсуждали: конфеты и фрукты.

Практика в Онкоцентре была для меня разной. Я выступила и в  роли детского психолога, и в роли психолога, предлагающего помощь родителям.  Для меня это как бы две разных практики, два разных опыта, сопровождаемых почти противоположными чувствами.

Работа с родителями – это постоянное преодоление их сомнений в необходимости психологической помощи и преодоление моих собственных сомнений в «нужности» или «ненужности» себя как специалиста. Это болезненные волны разочарования и одиночества  или  волны радости, удовлетворенности, когда реально получается  сделать то, ради чего я пришла.

А вот детский психолог востребован. Подходят лечащие врачи и рекомендуют своих пациентов для работы, мамы «подкарауливают» у игровых комнат и обращаются с просьбой о консультации, воспитатели с интересом наблюдают за совместной работой психолога и ребёнка, а позже ждут рекомендаций о том,  как им вести себя с этим ребёнком. Возникало ощущение, как будто все мы участвуем в программе по излечению ребёнка и созданию для него максимально  комфортных условий пребывания в стационаре. Ощущение сотрудничества и  сердечного соучастия в выздоровлении детей.

И, наконец, это была серьезная практика самонаблюдения и самопознания в крайне сложной профессиональной ситуации.



Назад в раздел






     
поиск контакты карта сайта
  Перепечатка и любое воспроизведение материалов без письменного разрешения правообладателей запрещены
© 2006 НОУ Институт Практической Психологии и Психоанализа, г. Москва
Работает на Битрикс: Управление сайтом
Яндекс цитирования