поиск контакты карта сайта
Научно-практический журнал электронных публикаций
Основан в 2000 г. Институтом Практической Психологиии и Психоанализа
 
 Главная 
 Все статьи 
 Авторы 
 Рубрики 
 Специальные темы 
 Информация для авторов 
 Образование 
 Консультация 
 Контакты 

Поиск по сайту


Подписка

Изменение параметров

Авторизация

Запомнить меня на этом компьютере
  Забыли свой пароль?
  Регистрация




Вступительное слово

Год издания и номер журнала: 2010, №4
Автор: Солоед К.В.

Минувший век можно назвать «веком травм». Никогда прежде  в истории человечества такое большое количество людей не становились жертвами так называемых антропогенных катастроф за столь короткий период времени. Эти социальные травмы были связаны с господством двух тоталитарных режимов – немецкого фашизма и коммунистической диктатуры, господствовавших в Германии, в бывшем СССР и странах восточной Европы. Прошедшая в мае 2010 года Российско-Немецкая конференция «Травма прошлого в России и Германии: психологические последствия и возможности психотерапии»1), организованная Институтом практической психологии и психоанализа (Москва) совместно с институтом Зигмунда Фрейда (Франкфурт на Майне) была посвящена анализу того, как социальные катастрофы влияют на душевную жизнь отдельного человека и семьи,  и поиску таких путей психотерапевтического воздействия, которые были бы эффективны при лечении отдаленных последствий травмы.

Революция 1917 года в России, последовавшая за ней кровопролитная гражданская война, раскулачивание, коллективизация, голод, репрессии, насильственная депортация целых народов, а затем вторая мировая война, длительная экономическая разруха и нищета, голод, массовое сиротство оставили тяжелые следы в памяти нескольких поколений. Репрессии 1917-1953 годов – одна из самых горьких трагедий России. По последним подсчетам в это время погибло более 12 миллионов безвинных людей. Часть населения стали жертвами, другая часть – непосредственными исполнителями расстрелов, третья – невольными свидетелями внезапного исчезновения и гибели людей, и в той или иной степени, соучастниками преступлений и доносов.

Несмотря на то, что в немецком обществе, казалось бы, много и давно занимаются осмыслением прошлого, анализом коллективной и индивидуальной вины, и существует множество психоаналитических работ на эту тему, немецкие психоаналитики признают, что путь к такому осмыслению был и остается трудным и медленным, а к их открытиям и достижениям  в этой области не всегда прислушиваются. Это подтверждает известную истину о том, что работа с травмой  всегда идет тяжело. Люди, которых это затронуло – и жертвы, и, в особенности, палачи, так же, как и их потомки, неохотно говорят о случившемся, не желая вновь касаться болезненных переживаний. Последствия слишком сильных душевных травм не могут быть устранены полностью, а лишь смягчены во время длительного психоаналитического лечения. Хорошим результатом считается то, что пациент оказывается способен хотя бы высказать то, что долго замалчивалось, и тем самым предотвратить межпоколенческую передачу травмы. Речь же о полном выздоровлении или полном исчезновении симптомов не идет. О том, насколько трудна и кропотлива такая работа, идет речь в докладах М. Шебека, М. Тимофеевой, М. Лейцингер-Болебер, В. Болебера и М. Фрезе.

Так, М. Лейцингер-Болебер представила результаты катамнестического исследования пациентов, которые пережили вторую мировую войну, будучи детьми. Этот анализ подтвердил, что травма, полученная во время антропогенных катастроф, передается в обществе второму, третьему и, возможно, даже четвертому поколению. Выводы этой работы интересны для нас россиян, так как тема военной травмы пока не звучит ни в общественных дискуссиях, ни в обсуждении клинического материала отдельных пациентов. На это указывает М. Тимофеева, называя российских психоаналитиков «чистыми» из-за игнорирования прошлого пациента, связанного с социальными событиями. Возможно, это табу сохраняется лишь в публичных презентациях. Тогда это могло бы означать, что пока еще о событиях прошлого в России все еще трудно говорить сообща, и это хорошо чувствовалось  во время самой конференции. С другой стороны,  такой, очищенный от исторического и политического контекстов психоанализ является продолжением советской психологии, которая умудрялась во все времена оставаться вдали от обсуждаемых в этом сборнике тем.

Сильный интерес к воспоминаниям и проблемам пожилых людей, связанный с военным детством и травмами, полученными 70 лет тому назад – это знак большого уважения к людям вообще, и к их душевным переживаниям в частности. Такой интерес звучал во всех немецких докладах. Так, М. Лейцингер-Болебер отмечает, что самой распространенной судьбой детей войны было взросление под присмотром депрессивной матери (63%), что приводило к депрессии у детей. У них почти не было никаких сочувствующих близких людей, занимавшихся ими настолько хорошо, чтобы они могли адекватно пройти ранние стадии развития, и чтобы у них был заложен фундамент стабильной нарциссической саморегуляции. К другим феноменам относятся большая распространенность депрессивных и психосоматических симптомов, нарушение идентичности, прежде всего, в виде невозможности отделения, сильного слияния с предыдущим поколением («телескопичность поколений» по Х. Файмберг), использование детей и внуков (второго и третьего послевоенного поколений) в качестве селф-объектов, их последующее функционализирование или использование в качестве «антидепрессантов». Можно с уверенностью сказать, что все это касается и поколения детей войны в России и заслуживает серьезного исследования.

Другой важной проблемой является расщепление образа родителей у представителей так называемого «второго поколения». В свободной Германии после 1968 года молодые люди задавали одни и те же вопросы: «был ли мой отец нацистом?» и «что он делал во время войны?» Правда, конфронтация с поколением отцов, проходившая в обществе, нередко останавливалась на пороге собственного дома, табу которого не нарушались. Слишком болезненно и катастрофически страшно было решиться переступить его. Тем самым детское Я все время неосознанно подвергалось опасности стать сообщником родителей и их установок. Я-идеал и Сверх-Я этих представителей второго поколения постоянно были под угрозой компрометации. Неспособность задать вопрос  создавала затуманенные зоны в собственном ощущении реальности, повреждая тем самым формирование идентичности.  В России же табу на обсуждение правды о прошлом было тотальным – оно присутствовало и в обществе, и в семье. Потомки жертв молчали от страха, а дети оставшихся в живых сотрудников НКВД и коммунистов редко задавались подобного рода вопросами. Чаще всего, они-то как раз и ощущали себя победителями, хозяевами жизни, реализуя свою ничем не ограниченную правоту.

Природа тоталитарного объекта – порождения тоталитарного общества – рассматривается в докладе М. Шебека, чья теория базируется на допущении о том, что   человеческая потребность иметь всемогущие объекты (с качествами, похожими на божественные) происходит из-за неопределенности человеческого существования в мире. Такой всемогущий объект существовал еще в Микенской культуре, во  времена правления могущественных царей, монополизировавших жреческие функции. Греческую демократию автор считает зрелым типом объектных отношений, так как она опиралась на рациональное мышление и принцип разделения властей. Тогда как немецкий национал-социализм и сталинский режим автор описывает как стадию в развитии тотальности, когда все части (идеализированные и обесцененные) превращаются в аморфный материал и обращаются к смерти, а деструктивность, как эпидемия, поражает личные и социальные структуры.

Тема взаимоотношения двух поколений – военного и послевоенного – является предметом исследования психоисторического подхода. М. Фрезе представил данную концепцию на примере различных констелляций переноса и контрпереноса, которые возникают в психоаналитическом взаимодействии пациентов и терапевтов, имеющих различные идеологические убеждения. Для восточных немцев сильной травмой стало объединение Германии, когда не только открылась правда о преступлениях коммунистов и «штази», но и всплыли взаимные обиды и обвинения в отношении западных «братьев и сестер». Автор показывает на клиническом материале, как аналитик, идентифицирующий себя с жертвой коммунистического режима, затрудняется в выражении недовольства, агрессии и в применении конфронтации из-за формирования в контрпереносе реактивного образования, проявляющейся в виде чрезмерной эмпатии. Другой опасностью для психотерапевтического процесса может стать «молчаливое согласие» о неприкосновенности политического прошлого обоих участников – терапевта и пациента. Так, например, когда психотерапевту приходится иметь дело с пациентом, бывшим «штази», у него может оживать страх и фантазия о том, что в прошлом такой пациент мог бы отправить его самого за решетку.

Другой темой, сквозной для многих докладов конференции, было влияние государственной политики на возможность говорить о травме прошлого. Дори Лауб, один из основателей архива свидетельств Холокоста при Йельском университете, однажды сказал, что жертвам может помочь свидетельствовать о себе только их глубокая убежденность в том, что существует общественный интерес к их свидетельствам, и что тем самым они помогают предотвратить повторение Холокоста. Это в полной мере относится и к жертвам коммунистического режима.

В своем докладе В. Болебер подчеркивает, что  антропогенные катастрофы нацелены на аннигиляцию историко-социального существования человека. Для того чтобы отдельный человек смог включить травматический опыт в повествование более высокого уровня, необходим общественный дискурс об исторической правде травматизирующего события, о его отрицании и защитных механизмах. Только признание причиненной травмы и вины восстанавливает межчеловеческий порядок и тем самым – возможность соответствующего понимания травмы. Только благодаря этому снова может быть регенерировано потрясенное самосознание и осознание мира. Если в обществе по большей части принято прибегать к защитным механизмам, то жертвы часто чувствуют, что перенесенный опыт отдаляет их от остальных. Они исключены из круга внимания, что, в свою очередь, снова разрушает их уверенность в себе, подвергает повторной травматизации или обрекает на молчание, потому что они не могут рассчитывать на понимание.

Почему же молчание о преступлениях прошлого в обеих странах – в России и Германии - было таким длительным? И М. Фрезе, и В. Болебер приводят один и тот же аргумент. Одной из общих добродетелей в воспитании в тоталитарных государствах является строгость, формирование строгого сверх-Я. Очень ценными являются сила, стойкость, выносливость, наряду с презрением к чувствам. Так, после войны немецким детям внушали идеалы, с поверхности которых была стерта идеология национал-социализма. Однако, жесткость, презрение к болезни и слабости, необходимость проявлять «стойкость» и иметь «характер», быть «безусловно преданным» и прочие максимы передавались зачастую вместе с телесными наказаниями. Они образовали одно из самых упорных «эмоциональных наследий» времен национал-социализма, и по сей день осложняют доступ у пережитым травмам. Идентификация с жертвами, в том числе, и с жертвами прошлого, развитие эмпатии к ним в такой ситуации невозможны или сильно затруднены.

В докладах Т. Великой, Т. Иларионовой, А. Германа рассказано о трагической судьбе этнических немцев в России2). Целый народ – более двух миллионов человек – подвергся выселению и медленному вымиранию от голода в советских концлагерях и в местах так называемых «спецпоселений». Каждый четвертый погиб. Выжившие вернулись и стали жить там, где им указали – на новом месте, в Казахстане, подвергаясь при этом насильственной культурной ассимиляции. Запрет на преподавание на немецком языке, на обучение в высших учебных заведениях, жизнь под так называемой «комендатурой», невозможность поменять место жительства,  окончательно закрепило людей в позиции изгоев, рабов, униженных и презираемых «фашистов», как их называли в СССР. Положение немцев в России было сродни положению евреев в нацистской Германии. Понимание трудностей новых эмигрантов – важная тема, обсуждаемая в психотерапевтическом сообществе Германии, так как  переселенцы часто требуют психологической помощи, испытывают большие трудности во время ассимиляции, проявляют выраженную клановость, и все ту же «телескопичность», которая проявляется в сцепленности нескольких поколений и в сепарационной тревоге во время отделения молодых людей от родителей. Как горький след от прошлой жизни в России в этих семьях остается идея о том, что выжить можно только в том случае, если держаться вместе, всей семьей, когда вокруг тебя враждебное окружение.

Эту идею подтверждают психотерапевты, использующие системный семейный подход (А. Варга, Г. Будинайте), которые описывают российское общество как «общество с травмоцентрической культурой», для которого характерно восприятие внешней среды как опасной. Так, «в России постоянно выдвигаются идеи внешней опасности и внешнего врага на самом высоком уровне, а у многих людей преобладает «осадная ментальность»: постоянная готовность к угрозе, низкая цена жизни и здоровья, отношение к текущему социальному положению, статусу, окружению как временному; успех не является мотивирующим фактором, потому что нет длительной жизненной перспективы». 

В семейной терапии ставится вопрос не только об источнике нарушений в семье, но и о ресурсах, которые помогают людям преодолеть травмирующее воздействие, передаваемое предыдущими поколениями. Так, важным в работе с травмой является рассмотрение  ее последствий с разных сторон, утверждение достижений, которых достиг сам клиент и его семья. Д. Ханох на примере из своей психотерапевтической практики показывает, насколько важно найти и использовать специфические для каждого из нас наиболее чувствительные каналы воздействия для того, чтобы укрепить душевную стойкость, выжить, справиться, с тяжелыми потерями, душевными травмами и продолжать жить дальше, а иногда – изменить себя и свою жизнь. Такие специфические каналы автор обозначает как «оси»: эмоциональная, когнитивная, социальная, телесная, и ось воображения.

Сравнивая акценты в обсуждении травмы прошлого в России и Германии, можно сказать, что немцы, признав существование Холокоста, и свою вину за него, сегодня разбираются с тем, как эта вина повлияла на второе и третье поколения, тогда как в русских докладах звучат самые разные переживания – от разочарования и отчаяния до призывов признать, наконец, преступления советского режима и потребовать возмездия и суда, аналогичного Нюрнбергскому процессу. Отсутствие признания и покаяния, принятия личной и коллективной вины и ответственности с ее последующей проработкой сохраняет риск возможного применения репрессий со стороны государства против собственного народа. С другой стороны, такое положение дел ведет к тому, что у потомков тех, кто был незаконно и без вины расстрелян и замучен в советских лагерях и тюрьмах, все еще сохраняется страх, зачастую не высказанный…

Мы благодарим всех авторов этого сборника за их сотрудничество, а также Константина Ягнюка за кропотливую и компетентную поддержку при подготовке докладов к печати.

Каролина Солоед

 Москва. 20 ноября 2010 г.

Примечения

1) Конференция проходила при финансовой поддержке фирмы "Комус" и информационной поддержке издательского дома "Первое сентября".

2) Эти доклады опубликованы в сборнике материалов конференции «Травма прошлого в России и Германии: психологические последствия и возможности психотерапии» (2010).

 



Назад в раздел






     
поиск контакты карта сайта
  Перепечатка и любое воспроизведение материалов без письменного разрешения правообладателей запрещены
© 2006 НОУ Институт Практической Психологии и Психоанализа, г. Москва
Работает на Битрикс: Управление сайтом
Яндекс цитирования