Деструктивный нарциссизм и инстинкт смерти

Год издания и номер журнала: 
2008, №4
Комментарий: Rosenfeld, H. Destructive narcissism and the death instinct. From: Rosenfeld, H. (1987) Impasse and Interpretation. Therapeutic and Anti-Therapeutic Factors in the Treatment of Psychotic, Borderline and Neurotic Patients. London, Tavistock Publications Ltd.
Перевод: З. Баблоян
Редакция: И.Ю. Романов

Опыт анализирования отношений переноса пациентов, в психопатологии которых преобладают нарциссические всемогущественные объектные отношения, и возникающих вследствие этого негативных терапевтических реакций (как у пациентов, которые обсуждаются в двух предыдущих главах) привлек мое внимание к важной роли признания и анализирования агрессии и деструктивности, а также того, каким особым образом они включены в жизнь нарциссического индивидуума. В ходе достаточно подробного изучения нарциссизма мне показалось существенным различать его либидинозный и деструктивный аспекты.

Рассматривая либидинозный аспект нарциссизма, мы можем видеть, что центральную роль играет переоценка самости, основанная главным образом на идеализации самости. Идеализация самости поддерживается всемогущественными интроективными и проективными идентификациями с идеальными объектами и их качествами. Таким образом нарцисс ощущает, что все ценное, относящееся к внешним объектам и миру снаружи, есть его часть или всемогущественно им контролируется. Негативные последствия подобных процессов очевидны, и Фрейд (Freud, 1914) в общем и целом обсуждал нарциссизм в связи с распределением либидо в Эго и его патологическими последствиями. По мнению Фрейда, в условиях нарциссизма происходит утрата всякого объектного катексиса и отсутствует перенос (вследствие безразличия к объектам). Но Фрейд описывал нарциссизм также в связи с любовью нарцисса к своей самости и в связи с самоуважением (self-regard). Он подчеркивал, например, что «все, чем владеешь и что достигнуто, всякий подтвержденный опытом остаток примитивного чувства всемогущества содействует поднятию самоуважения» (1914: SE 14: 98). На мой взгляд, нарциссизм такого типа часто действует как существенное ограждение самости, и некоторые пациенты становятся чрезвычайно уязвимыми, когда фрустрации и унижения проламывают нарциссическую оборону, и в ней возникают дыры. Именно поэтому столь важно отличать позитивную сторону идеализации самости от ее негативной стороны. Поэтому я хотел бы подчеркнуть, что, несмотря на мое внимание к негативным последствиям нарциссических процессов, я также тщательно изучаю и позитивные [их] результаты. Анализ всех нарциссических феноменов в одном и том же ключе может сказаться на терапии катастрофически.

Когда мы рассматриваем нарциссизм, отталкиваясь от его деструктивного аспекта, то обнаруживаем, что идеализация самости снова-таки играет центральную роль, но теперь идеализируются всемогущественные деструктивные части самости. Они направлены как против всякого позитивного либидинозного объектного отношения, так и против всякой либидинозной части самости, ощущающей нужду в объекте и желающей от него зависеть.2) Деструктивные всемогущественные части самости зачастую остаются замаскированными, или же могут быть немыми и отщепленными, что скрывает их существование и оставляет впечатление, что они не имеют отношения к внешнему миру. По сути же они чрезвычайно сильно способствуют предупреждению объектных отношений зависимости и сохранению постоянной обесцененности внешних объектов, что служит причиной кажущегося безразличия нарциссического индивидуума к внешним объектам и миру.

Опыт показывает, что в тех нарциссических состояниях, где преобладают либидинозные аспекты, открытая деструктивность становится очевидной в аналитических отношениях, как только всемогущественной идеализации самости пациента начинает угрожать контакт с объектом, который воспринимается отдельным от самости (как в случае Адама, обсуждаемом в главе четвертой). Подобные пациенты чувствуют себя униженными и уничтоженными раскрытием того, что на самом деле те ценные качества, которые они приписывали своей созидательной мощи, содержит в себе внешний объект. Первичная функция нарциссического состояния заключается в том, чтобы скрывать всякое ощущение зависти и деструктивности и уберегать пациента от этих чувств. Однако как только анализ демонстрирует пациенту существование этих желаний, его чувства обиды и мести за украденный всемогущественный нарциссизм ослабляются. Тогда зависть может переживаться осознанно, и аналитик может постепенно признаваться в качестве ценной внешней персоны, способной помочь.

И наоборот, когда преобладают деструктивные аспекты нарциссизма, затруднение состоит в том, что эту деструктивность гораздо тяжелее раскрыть. Зависть [в таких случаях] более насильственна, и [пациенту] тяжелее ее выдержать. Его переполняет желание разрушить аналитика, который посредством переноса оказывается единственным объектом и единственным источником жизни и блага. Пациента чрезвычайно пугает деструктивность, раскрываемая перед ним аналитической работой. Поэтому подобный ход анализа часто сопровождается возникновением насильственных самодеструктивных импульсов. Если сформулировать это в терминах инфантильной ситуации, подобные нарциссические пациенты упорно верят, что они сами себе дали жизнь и способны питать себя и заботиться о себе без всякой помощи. Поэтому, когда они сталкиваются с реальностью своей зависимости от аналитика (символизирующего родителей, в частности мать), то как будто предпочитают умереть, стать несуществующими, отрицать факт своего рождения, а также разрушить всякий аналитический и личностный прогресс и всякое постижение (что репрезентирует в них ребенка, которого, по их ощущениям, создал аналитик, репрезентирующий родителей). В этот момент у таких пациентов часто возникает желание бросить анализ, но еще чаще они отыгрывают иным самодеструктивным образом, стремясь испортить свой профессиональный успех и личные отношения. Некоторые из них начинают испытывать сильную депрессию и суицидальные настроения, и открыто выражают желание умереть, исчезнуть в забвении. Смерть идеализируется в качестве решения всех проблем. Наша главная цель в данной главе — лучше понять, как функционирует подобный деструктивный нарциссизм и как предупреждать негативные терапевтические реакции, возникающие вследствие попыток его лечить, а также как с этими реакциями справляться.

Инстинкт смерти

За последние десять лет я предпринял ряд обстоятельных наблюдений и изменил свои взгляды. Теперь я убежден, что некая смертоносная сила внутри пациента, напоминающая то, что Фрейд называл инстинктом смерти, существует и может быть клинически наблюдаемой. У некоторых пациентов эта деструктивная сила проявляет себя как хроническое парализующее сопротивление, способное много лет задерживать анализ. У других она принимает форму смертоносной, но скрытой силы, удерживающей пациента в стороне от жизни и иногда вызывающей тяжелые тревоги перегрузки и насильственной смерти. Именно эта смертоносная сила более всего напоминает описанный Фрейдом инстинкт смерти, остающийся безмолвным и скрытым, но противостоящий желанию пациента жить и поправляться. Сам Фрейд не думал, что возможно активизировать деструктивные импульсы, скрытые в безмолвных влечениях смерти. Но наши современные техники анализа часто способны помочь пациенту лучше осознать нечто смертоносное внутри него. Его сны и [бессознательные] фантазии могут раскрыть существование убийственной силы внутри него. Эта сила стремится представить собой бoльшую угрозу, когда пациент пытается больше обратиться к жизни и больше полагаться на помощь анализа. Иногда смертоносная сила изнутри угрожает как пациенту, так и его внешним объектам убийством, особенно когда пациент чувствует, что его охватывает смертоносный деструктивный «взрыв».

Предложив свою дуалистическую теорию инстинктов жизни и смерти, Фрейд (Freud, 1920) открыл новую эру в психоаналитическом понимании деструктивных феноменов психической жизни. Он подчеркивал, что инстинкт смерти безмолвно влечет человека к смерти, и только благодаря действию инстинкта жизни эта подобная смерти сила проецируется вовне в форме деструктивных импульсов, направленных против объектов во внешнем мире. В 1920-м году Фрейд (SE 18: 258) написал: «обычно эротический инстинкт (жизни) и инстинкт смерти представлены в живых существах в виде смеси или слияния (fusion), но вполне могут встречаться и в разделенном виде»1).

В 1933-м году Фрейд (SE 22: 105) возвращается к обсуждению слияния (fusion) эротического инстинкта и инстинкта смерти. Он прибавляет, что «[эти] слияния (fusions) могут тоже распадаться, и такой распад может иметь самые тяжелые последствия для функции. Но эти взгляды еще слишком новы, никто до сих пор не пытался использовать их в работе». Он доказывает, что обычно инстинкты жизни и смерти смешаны или слиты в той или иной степени, и вряд ли какой-либо из них может наблюдаться в «чистом виде». Многие аналитики возражали против теории инстинкта смерти и поддавались соблазну игнорировать ее как совершенно спекулятивную и абстрактную. Однако и сам Фрейд, и другие аналитики, в том числе и Мелани Кляйн,3) вскоре продемонстрировали грандиозную клиническую значимость этой теории — привлекая ее для понимания мазохизма, бессознательного чувства вины, негативных терапевтических реакций и сопротивления лечению.4)

Обсуждая такой психоаналитический подход к нарциссическому неврозу, Фрейд (Freud, 1916) подчеркивал, что наткнулся на непреодолимую стену. Однако когда в 1937-м году он описывал глубоко укорененные сопротивления аналитическому лечению, то не соотносил явным образом сопротивления при нарциссизме с сопротивлениями в инертных состояниях и при негативных терапевтических реакциях: и те, и другие он приписывал инстинкту смерти. Тем не менее в его работах просматривается отчетливая связь между нарциссизмом, нарциссическим уходом в себя и инстинктом смерти.5) Младенец должен развить самость или Эго, средство справляться с импульсами и тревогами, исходящими от инстинктов жизни и смерти, и найти способ устанавливать связь с объектами и выражать любовь и ненависть. В этом контексте предложенная Фрейдом теория слияния и разделения инстинктов жизни и смерти выглядит решающе важной. Он доказывает, что развитие внутренней психической структуры включает в себя «связывание» производных от инстинктов жизни и смерти так, чтобы они не переполняли человека. Тогда как при нормальном развитии инстинктивные импульсы, переживаемые в объектных отношениях, постепенно распознаются и направляются на соответствующие внешние объекты (импульсы агрессии, любви, ненависти, деструктивности и т.д.), в патологических ситуациях, когда существует значительное разложение, вполне может развиться деструктивная нарциссическая организация. Эти, как правило всемогущественные, формы организации оказывают иногда открытым, но чаще скрытым образом мощное деструктивное воздействие; они направлены против жизни и разрушают связи между объектами и самостью, атакуя или убивая части самости, но они также деструктивны по отношению к любым хорошим объектам и пытаются обесценить и устранить их как объекты значимые.

Я полагаю, что возникновение и сохранение во взрослом возрасте нарциссических всемогущественных объектных отношений обычно обнаруживается у пациентов, которые оказывают сильное сопротивление аналитическому лечению. Они зачастую реагируют на анализ глубоким и настойчивым саморазрушением. У этих пациентов деструктивные импульсы стали разделенными (несвязанными) и активно преобладают в личности в целом и всех взаимоотношениях пациента. В анализе такие пациенты выражают свои чувства лишь слегка замаскировано, обесценивая работу аналитика посредством упорного безразличия, искусно однообразного поведения, а иногда — посредством открытого умаления. Так они утверждают свое превосходство над аналитиком (репрезентирующим жизнь и созидательность), растрачивая впустую или разрушая его работу, понимание и удовольствие. Они чувствуют свое превосходство в том, что способны контролировать и удерживать при себе те свои части, которые хотят зависеть от аналитика как человека, оказывающего помощь. Они ведут себя так, словно утрата всякого объекта любви, включая аналитика, оставляет их холодными или даже возбуждает у них чувство триумфа. Такие пациенты время от времени испытывают стыд и некоторую персекуторную тревогу, но лишь минимальную вину, поскольку слишком малая часть их либидинозной самости поддерживается в живых, чтобы ощущать заботу [о другом]. Похоже, эти пациенты прекратили борьбу между своими деструктивными и либидинозными импульсами, попытавшись избавиться от своей заботы и любви к своим объектам путем убийства своей любящей зависимой самости и идентификации себя почти целиком с деструктивной нарциссической частью самости, обеспечивающей их чувством превосходства и самообожания. Анализируя клинические симптомы, такие как желание умереть или замкнуться в состоянии небытия или безжизненности, которое на первый взгляд можно принять за манифестации инстинкта смерти, описанного Фрейдом как первичное влечение к смерти, я в общем и целом при более подробном исследовании обнаружил, что здесь задействована некая активная деструктивность, направляемая самостью не только против объектов, но и против частей самости. В 1971-м году я назвал данное явление «деструктивным нарциссизмом», подразумевая, что при этом происходит идеализация деструктивных аспектов самости и подчинение им; они захватывают и удерживают позитивные зависимые аспекты самости (Rosenfeld, 1971). Они противостоят всяким либидинозным отношениям между пациентом и аналитиком.

Пример такого явления наблюдался у одного из моих нарциссических пациентов, Саймона. Долгое время он ухитрялся поддерживать все свои отношения к внешним объектам и аналитику мертвыми и пустыми путем постоянного умерщвления всякой части своей самости, пытающейся установить объектные отношения. В одном случае он проиллюстрировал это посредством сновидения. Там маленький мальчик находился в коматозном состоянии, умирая от некоего вида отравления. Он лежал на кровати во дворе, и ему угрожало жаркое полуденное солнце, начинавшее на него светить. Саймон стоял рядом с ним, но не сделал ничего, чтобы передвинуть или защитить его. Он только чувствовал свое неодобрение и превосходство над доктором, лечащим ребенка, поскольку именно тот должен был следить, чтобы мальчика передвинули в тень. Предшествовавшие поведение и ассоциации Саймона указывали на то, что умирающий мальчик символизировал его зависимую либидинозную самость, которую он поддерживал в состоянии умирания, препятствуя получению ей помощи и питания от меня, аналитика. Я продемонстрировал ему, что, даже когда он приближался к пониманию серьезности своего психического состояния, переживаемого как положение умирания, он и пальцем не шевелил, чтобы помочь себе или помочь мне предпринять шаги по его спасению, поскольку использовал убивание своей инфантильной зависимой самости, чтобы торжествовать надо мной или выставлять напоказ мои неудачи. Сон показал, что деструктивное нарциссическое состояние сохраняется в силе путем удержания либидинозной инфантильной самости в положении смерти или умирания. Однако после огромной работы иногда оказывалось возможным обнаружить такую часть Саймона, которая не чувствовала себя самодостаточной и мертвой, и общаться с ним так, чтобы он чувствовал себя более живым. Тогда он признавал, что хотел бы поправиться, но вскоре чувствовал, что его душа уносится из моего кабинета. Он становился настолько отстраненным и сонным, что едва не засыпал. Это было колоссальное сопротивление, почти каменная стена, мешавшее всякому изучению ситуации. Лишь постепенно выяснилось, что Саймон чувствовал отторжение от всякого близкого контакта со мной, поскольку как только он ощущал помощь, возникала не только опасность того, что он может испытать бoльшую потребность во мне, но также и страх, что он атакует меня насмешливыми и умаляющими мыслями.6)

Случай Саймона иллюстрирует то мое утверждение, что контакт с помощью переживается как ослабление нарциссического всемогущественного превосходства пациента и открывает его осознаваемым чувствам переполняющей зависти, которых позволяла полностью избегать его прежняя отстраненность. Также он иллюстрирует мнение, к которому я пришел за последние годы: а именно, что необходимо четко распознавать действие высокоорганизованной хронической и активной нарциссической защитной организации с одной стороны, и более тайную и скрытую смертоносную силу, которая может быть хроническим парализующим сопротивлением, задерживающим анализ на долгие годы, с другой стороны, и проводить между ними различие. Последняя действует очень похоже на то, как функционирует, по описанию Фрейда, инстинкт смерти — безмолвная и скрытая сила, противостоящая всякому прогрессу, — и включает в себя (так же, как инстинкт смерти) глубокую зацикленность на смерти и деструктивности; она часто расположена вне нарциссической защитной организации и поддерживает ее. Она характеризуется запредельной убийственностью и ощущением мертвости или смертельности, в которых часто скрыта озабоченность последствиями. Пациент чувствует себя или аналитика мертвым, или чувствует, что они станут такими, если признать смертоносную силу. Это пугает пациента, как в случае Саймона, до такой степени, что должно оставаться скрытым. Пациент зачастую бывает тайно уверен, что разрушил свою заботливую самость, свою любовь навсегда, и никто ничего не может сделать, чтобы изменить эту ситуацию. Однако наша современная техника анализа, включающая тщательное наблюдение за снами пациента и его поведением в переносе, позволяет нам помочь пациенту осознать эту уверенность и вызывающую ее силу, а также начать осознавать поддержку, оказываемую этой уверенностью деструктивному всемогущественному образу жизни, которым пациент довольствуется. Частая интерпретация и решительное противостояние деструктивным нарциссическим мыслям и поведению Саймона, к моему полному удивлению, вызвали значительную перемену в личности пациента и его отношении к другим людям. Похоже, ему помогло мое поведение и интерпретация того, что его часть, особенно его инфантильная самость, мазохистически вступила в сговор и приняла это парализующее смертельное состояние, подчинившись пытке вместо того, чтобы признать потребность и жажду жизни. Когда он прекратил лечение, то чувствовал себя уже лучше, хотя смог признать, насколько поправился, лишь через некоторое время, когда его симптомы исчезли. Впоследствии он сделал чрезвычайно успешную карьеру, в ходе которой ему приходилось иметь дело со многими людьми, и получил высокое признание.

Деструктивный всемогущественный образ жизни таких пациентов, как Саймон, часто кажется высокоорганизованным, словно мы сталкиваемся с мощной бандой, возглавляемой лидером, который контролирует всех членов банды и убеждается, что они поддерживают друг друга, добавляя эффективности и мощи криминальной деструктивной работе. Однако нарциссическая организация не только увеличивает крепость деструктивного нарциссизма и связанной с ним смертоносной силы, она преследует защитную цель поддержания своего правления и сохранения таким образом статус-кво. Главной же целью, похоже, является предупреждение ослабления организации и контроль за членами банды, чтобы они не дезертировали из деструктивной организации и не примкнули к позитивным частям самости, или же не выдали секреты банды полиции, защищающему Супер-Эго, которое поддерживает оказывающего помощь аналитика, что может быть способным спасти пациента. Зачастую, когда такого рода пациент достигает прогресса в анализе и хочет перемен, он видит сны о том, как на него нападают члены мафии или малолетние преступники, и наступает негативная терапевтическая реакция. По моему опыту, нарциссическая организация не направлена исходно против вины и тревоги; похоже, ее целью является сохранение идеализации и непреодолимой силы деструктивного нарциссизма. Измениться, принять помощь означает слабость; это переживается как ошибка или неудача деструктивной нарциссической организацией, которая обеспечивает пациенту чувство превосходства. В случаях такого рода наблюдается наиболее решительное хроническое сопротивление анализу, и только чрезвычайно подробное демонстрирование этой системы позволяет анализу сдвинуться с мертвой точки.7)

У некоторых нарциссических пациентов деструктивные нарциссические части самости связаны с психотической структурой или организацией, отщепленной от остальной личности. Эта психотическая структура подобна бредовому миру или объекту, в который стремятся замкнуться части самости (Meltzer 1963, личное общение). Похоже, что в ней господствует всемогущая или всезнающая, чрезвычайно безжалостная часть самости, создающая представление, что внутри бредового объекта совершенно нет боли и существует свобода предаваться любой садистической деятельности. Вся эта структура служит нарциссической самодостаточности и строго направлена против всякой соотнесенности с объектами. Деструктивные импульсы в этом бредовом мире иногда открыто проявляются в бессознательном материале пациента неодолимо жестокими, угрожающими остальной самости смертью ради утверждения своей власти, но чаще всего они проявляются в скрытом виде всемогущественно благожелательными, спасительными, обещающими предоставить пациенту быстрые, идеальные решения всех его проблем. Эти ложные обещания превращают нормальную самость пациента в зависимую или наркотически зависимую от его всемогущей самости, и завлекают нормальные здравые части в эту бредовую структуру, чтобы заточить их там. Когда нарциссические пациенты такого типа начинают слегка продвигаться в анализе и образовывать некое отношение зависимости к анализу, возникают тяжелые негативные терапевтические реакции, поскольку нарциссическая психотическая часть применяет свою власть и превосходство над жизнью и аналитиком, символизирующим реальность, пытаясь заманить зависимую самость в психотическое всемогущественное состояние сна, что приводит к потере пациентом чувства реальности и способности мыслить. По сути, здесь существует опасность острого психотического состояния, если зависимая часть пациента, самая здравая часть его личности, поддастся и отвернется от внешнего мира, полностью подчинившись господству психотической бредовой структуры.8)

В этих ситуациях в клиническом измерении крайне важно помочь пациенту найти и спасти зависимую здравую часть самости из ловушки психотической нарциссической структуры, поскольку именно эта часть является важнейшей связью с позитивным объектным отношением к аналитику и миру. Во-вторых, важно понемногу содействовать полному осознанию пациентом отщепленных деструктивных всемогущественных частей самости, контролирующих психотическую организацию, поскольку она может оставаться всемогущей только в изоляции. Когда этот процесс будет полностью раскрыт, станет ясно, что он содержит в себе деструктивные завистливые импульсы самости, оказавшиеся изолированными, и тогда ослабнет всемогущество, оказывающее столь гипнотический эффект на самость в целом, и можно будет продемонстрировать инфантильную природу этого всемогущества. Иными словами, пациент постепенно станет осознавать, что над ним господствует всемогущественная инфантильная часть его самого, которая не только толкает его к смерти, но и инфантилизирует его и мешает ему расти, не подпуская к объектам, способным помочь ему в росте и развитии.

Роберт

Первый случай, который я хочу сообщить, касается Роберта, пациента с хроническим сопротивлением анализу. Этот случай призван проиллюстрировать, как отщепленный всемогущественный деструктивный аспект [психического] функционирования пациента может быть сделан видимым в анализе, и это приносит хорошие результаты. Данный пациент много лет проходил анализ в другой стране, но его аналитик в конечном итоге решил, что его мазохистическая структура характера анализу не поддается.

Роберт был женат, у него было трое детей. Он был ученым и жаждал продолжения анализа, чтобы преодолеть свои проблемы. В его истории значимо то, что он услышал от своей матери: когда у него в младенчестве резались зубы, он принялся регулярно кусать ее за грудь, причем столь злобно, что груди после кормления всегда кровоточили, и на них остались шрамы. Но мать не отнимала грудь после укуса и, казалось, смирилась со страданием. Пациент полагал, что находился на грудном вскармливании более полутора лет. Роберт также помнил, что ему ставили очень болезненные клизмы начиная с самого раннего детства. Важно также понимать, что его мать управляла домохозяйством, а своего мужа считала чрезвычайно ничтожным созданием, которое должно жить в подвале, похожем скорее на погреб. Сначала Роберт довольно хорошо сотрудничал в анализе и весьма продвинулся. Но на четвертом году анализа его прогресс замедлился. Пациент стал труднодоступным и постоянно подрывал терапевтические усилия. Роберт вынужден был время от времени выезжать из Лондона в короткие командировки, часто возвращался по понедельникам слишком поздно и потому пропускал либо часть сеанса, либо целый сеанс. В этих командировках он часто встречался с женщинами, и приносил в анализ множество проблем, возникавших у него с ними. С самого начала было понятно, что происходит некоторое отыгрывание, но только когда он начал регулярно сообщать о сновидениях со смертоносными действиями, которые видел после таких уикендов, стало ясно, что в поведении отыгрывания скрыты насильственные деструктивные нападения на анализ и аналитика. Поначалу Роберт не хотел признавать убийственный характер отыгрывания на уикендах и блокировал прогресс анализа, но постепенно изменил свое поведение, анализ стал более эффективным, и он сообщил о значительном улучшении в некоторых личных отношениях и в профессиональной деятельности. В то же время он начал жаловаться на то, что его сон часто нарушается и он просыпается посреди ночи от сильных сердцебиений и зуда в анусе, из-за чего не может заснуть еще несколько часов. Во время этих приступов тревоги он чувствовал, что его руки ему не принадлежат: они казались насильственно деструктивными, словно бы хотели что-то разрушить. Он с силой чесал свой анус, пока тот не начинал обильно кровоточить; его руки были слишком сильны, чтобы он мог их контролировать, так что он вынужден был им уступать.

Затем он увидел сон об очень сильном высокомерном человеке трехметрового роста, которому должен был беспрекословно подчиняться. Его ассоциации показали, что этот человек символизировал часть его самого и был связан с деструктивными непреодолимыми ощущениями в руках, которым он не мог противостоять. Я дал интерпретацию, что он считает эту всемогущественную деструктивную часть себя суперменом трехметрового роста, слишком сильным, чтобы его не слушаться. Он отрекся от этой всемогущественной самости, связанной с анальной мастурбацией, что объясняет отчуждение его рук в ходе ночных приступов. Далее я описал эту отщепленную самость как его инфантильную всемогущественную часть, заявляющую, что она не ребенок, но сильней и крепче, чем все взрослые, в особенности мать и отец, а теперь — аналитик. Его взрослая самость была настолько всецело обманута и таким образом ослаблена этой всемогущественной претензией, что он чувствовал себя неспособным бороться с деструктивными импульсами по ночам.

Роберт отреагировал на эту интерпретацию с удивлением и облегчением, и через несколько дней сообщил, что чувствует себя более способным контролировать свои руки по ночам. Постепенно он стал лучше осознавать, что ночные деструктивные импульсы некоторым образом связаны с анализом, поскольку они усиливались после всякого успеха, который можно было приписать анализу. Он рассматривал это как желание вырвать и разрушить ту его часть, которая зависела от аналитика и его ценила. В то же время отщепленные агрессивные нарциссические импульсы в ходе аналитических сеансов становились более осознанными, и он насмешливо замечал: «Ну вот, вы вынуждены сидеть здесь целый день и зря тратить свое время». Он чувствовал себя важным человеком, который должен обладать свободой делать все, что ему заблагорассудиться, сколь бы жестоким и травматичным это ни было для других и его самого. Особенный гнев вызывали у него то постижение и понимание, которые давал ему анализ. Он намекнул, что этот гнев связан с желанием укорять меня за оказанную ему помощь, поскольку это мешало его всемогущественному поведению отыгрывания.

Затем он рассказал сон, в котором принимал участие в гонках на длинной дистанции и очень старался. Однако там присутствовала молодая женщина, не верившая ни во что, что он делал. Она была беспринципной, мерзкой и пыталась всячески ему помешать и сбить его с толку. Также упоминался брат этой женщины, которого называли «Манди» (Mundy). Он был гораздо агрессивней своей сестры, и во сне рычал как дикий зверь, даже на нее. Во сне стало известно, что весь предыдущий год перед братом стояла задача сбивать с толку каждого. Роберт полагал, что имя «Манди» отсылало к тому, что год назад он часто пропускал понедельничные (Monday) сеансы. Он понимал, что насильственная неконтролируемая агрессивность имела отношение к нему, но чувствовал, что и молодая женщина тоже была им самим. В прошлом году он часто настаивал на сеансах, что чувствует себя женщиной, и относился к аналитику с чрезвычайным высокомерием и презрением. Однако впоследствии он иногда видел во сне маленькую девочку, восприимчивую и благодарную своим учителям, которую я интерпретировал как его часть, стремящуюся выказать большую благодарность аналитику — но ей мешает выступить в открытую его всемогущество. Во сне пациент признает, что эта агрессивная всемогущественная его часть, представленная мужчиной и преобладавшая в отыгрывании год назад, теперь стала довольно-таки осознаваемой. Его идентификация с аналитиком выражается во сне как решимость стараться изо всех сил в анализе. Однако этот сон был также предупреждением, что пациент может продолжить свое агрессивное отыгрывание в анализе, сбивающим с толку образом настаивая на том, что может всемогущественно преподносить себя в качестве взрослой женщины, не позволяя себе реагировать на работу анализа чувствами отзывчивости, связанными с более позитивной инфантильной его частью. По сути, в анализе Роберт продвигался к укреплению своей позитивной зависимости, что позволяло ему открыто демонстрировать противодействие агрессивных нарциссических всемогущественных частей его личности; иными словами, тяжелое расслоение инстинктов [жизни и смерти] у пациента постепенно превращалось в нормальное их слияние.

Джилл

Мой второй случай, Джилл, иллюстрирует затруднения, которые возникают, когда смертоносная сила, упомянутая мной ранее, сочетается с деструктивным нарциссическим образом жизни и поддерживает его.

Когда деструктивный нарциссизм пациента слит с его всемогущественной психотической структурой, он не верит, что кто-либо может противостоять его деструктивным неудержимым атакам. Это увеличивает его возбуждение и отщепление всяких позитивных чувств. Доскональная демонстрация деструктивной нарциссической структуры в ходе анализа снижает силу ощущений всемогущества, и так постепенно уменьшается разрыв между деструктивными и позитивными импульсами. Позитивные импульсы, над которыми ранее полностью преобладала и которые полностью контролировала деструктивность, теперь могут снова возвращаться к жизни, так что самонаблюдение пациента и его сотрудничество в анализе могут улучшиться.

Разумеется, всегда важно подробно изучать историю болезни пациента, чтобы выявить особые межличностные отношения и травматические переживания, которые существовали в прошлом и повлияли на построение нарциссических структур. Даже пациенты, которые как будто полностью идентифицируются с нарциссической структурой, время от времени сознают, что они захвачены и лишены свободы, но не знают, как бежать из этой тюрьмы. В случае Джилл я бы хотел проиллюстрировать, насколько трудно оценить природу скрытого тайного противостояния жизни и прогрессу. Деструктивная нарциссическая структура постепенно раскрывалась в анализе. Было возможно помочь Джилл обнаружить, насколько непреодолимой она считала тягу отвернуться от жизни, поскольку она путала ее со своим желанием достичь инфантильного состояния слияния с матерью. Когда Джилл постепенно стала больше поворачиваться к жизни, было интересно наблюдать, насколько быстро в ее снах возникла угроза убийства. Этим было отмечено проявление в сознании деструктивной нарциссической организации, которая долго называлась «они» и была слита со спутывающей смертоносной силой.

Джилл проходила многолетний курс психоаналитической психотерапии в другой стране. В начале этого лечения она испытала насильственный импульс порезать себе запястья, и когда она это сделала, ее терапевт госпитализировал ее больше чем на три года. В больнице сотрудники пытались сочувственно понять ее психотическое поведение и мышление. Она была рада находиться в больнице, поскольку впервые в жизни к ее болезни, как она это называла, отнеслись всерьез. Она чувствовала, что ее родители не могут выдержать, что она больна и потому не верят, что она сильно больна. Ее явное психотическое состояние было попыткой более откровенно выражать свои чувства. Ранее она чувствовала себя настолько скованной своей психотической ригидностью, что выпустить кровь наружу ощущалось не столько желанием умереть, сколько попыткой стать более живой. Более того, в частной больнице она чувствовала, как прекрасно принадлежать к банде пациентов, выбивающих окна, ломающих мебель и нарушающих все больничные правила. Всякую мягкость и потребность она высмеивала и считала «уси-пуси».

Даже более чем десять лет спустя, в ходе лечения у меня, она часто мечтала о тех днях в больнице, когда могла делать что заблагорассудиться и чувствовать себя живой. Но по сути, как только она добивалась чуть большего успеха в своей жизни, ее переполняла неизвестная сила, которую она называла «они» и против которой не могла ничего предпринять; эта сила вынуждала ее залечь в постель. Она включала все обогреватели в спальне, создавая удушающе жаркую атмосферу, пила спиртное и читала детективные истории, что помогало ей изгнать из своего разума все значащие мысли. Она чувствовала, что такое поведение необходимо, чтобы умиротворить «их» (то есть деструктивные силы), угрожавших ей, когда она пыталась возвратиться к жизни.

В то время, когда она начала постигать свои проблемы, ей приснился сон, в котором ее у нее похитили, но похитители позволяли ей гулять, взяв честное слово, что она не убежит. Сначала действительно казалось, что болезнь захватила ее навсегда. Лишь очень постепенно она поняла, что идеализация ее деструктивности не дает ей свободу, что это ловушка, в которую она попала под действием гипнотической власти деструктивной самости, принимавшей вид спасителя и друга, якобы заботящегося о ней и обеспечивающего любым теплом и питанием, какого бы она ни захотела, — и так она могла избавиться от чувства одиночества. Именно эта ситуация отыгрывалась во время состояния ухода в себя. Однако по существу этот так называемый друг стремился испортить всякий контакт, который она пыталась установить в отношении работы или людей. В ходе анализа пациентка постепенно осознала, что этот чрезвычайно тираничный и собственнически настроенный друг был всемогущественной очень деструктивной частью ее самости, притворяющейся другом, которая начинала страшно ее пугать, когда она пыталась продолжить сотрудничество в анализе или всякое продвижение в жизни. Долгое время она чувствовала себя слишком напуганной, чтобы бросить вызов этой агрессивной силе, и всякий раз, когда она натыкалась на этот барьер, она идентифицировала себя с агрессивной нарциссической самостью и становилась агрессивной и оскорбительно грубой по отношению ко мне. Иногда казалось, что я репрезентирую ее мать, а иногда — что ее инфантильную самость, которую она в меня проецировала. Однако главная причина ее насильственных атак была связана с тем, что я бросал вызов господству ее агрессивного нарциссического состояния, имел наглость хотеть ей помочь или даже лечить ее, и она демонстрировала свою решительность во что бы то ни стало меня победить. Но через несколько дней таких атак я ощущал также тайную надежду, что я, — и это «я» включало в себя также ту самость, которая была направлена к жизни, — могу в конечном итоге выиграть. Кроме того, я стал понимать, что единственной альтернативой ее насильственному нападению на меня было ее признание того, что она действительно хочет поправиться, — а это подвергало ее опасности быть убитой ее всемогущественной деструктивной частью. После того, как мы проработали над этой ситуацией много месяцев, пациентка увидела сон, который подтвердил и проиллюстрировал эту проблему.

В этом сне пациентка видела себя в подземном зале или галерее. Она решила, что хочет уйти, но должна была миновать турникет, чтобы выйти. Турникет блокировали два человека, стоявшие возле него, но при более внимательном рассмотрении пациентка обнаружила, что оба они мертвы, и во сне она решила, что их недавно убили. Она поняла, что убийца все еще здесь, и ей надо действовать быстро, чтобы спастись. Неподалеку находился офис детектива, куда она вбежала без предупреждения, но вынуждена была минутку подождать в приемной. Пока она ожидала, появился убийца и стал угрожать убить ее, поскольку он не хотел, чтобы кто-либо узнал, что он делает и уже сделал, и существовала опасность, что она, пациентка, его изобличит. Она пришла в ужас, ворвалась в кабинет детектива и так спаслась. Убийца бежал, и она боялась, что, хотя сейчас она была спасена, ситуация в целом могла повториться. Однако детектив как будто смог пойти по следу убийцы, и тот был пойман, к ее почти невероятному облегчению.

Джилл тут же поняла, что детектив олицетворял меня, но в остальном сновидение было для нее загадочным. Она никогда не позволяла себе подумать, насколько она боялась быть убитой в том случае, если бы поверила мне, обратилась за помощью, сотрудничала бы как только могла и предоставила бы всю информацию, которой владела, — особенно информацию о природе ее собственной смертоносной самости. Фактически два мертвых человека в ее сновидении напомнили ей о предыдущих безуспешных попытках поправиться. Во сне аналитик в качестве детектива был, разумеется, чрезвычайно идеализирован как человек, который не только защитит ее от ее безумия, убийственной самости и ее деструктивных импульсов, но и освободит ее от этих страхов навсегда. Я сочла, что сон означает, что ее часть решила выздороветь и покинуть психотическое нарциссическое состояние, которое пациентка приравнивала смерти. Но это решение пробудило смертоносную силу, изготовившуюся убивать. Интересно, что после этого сновидения пациентка фактически больше обратилась к жизни, и ее страх смерти постепенно ослабел. Похоже, что в теоретическом и клиническом измерении работа с этой пациенткой подтвердила значимость деструктивных аспектов нарциссизма, которые в психотических состояниях полностью преобладают и пересиливают либидинозную, объектно-ориентированную, здравую часть самости и пытаются лишить ее свободы.

То, как Джилл снова и снова затягивало из жизни в параноидное состояние замкнутости в себе, иллюстрирует, как действует упомянутая мной ранее смертоносная сила, безмолвно поддерживая деструктивный нарциссический образ жизни. Смертельное насилие долгое время скрыто залегало за этим безмолвным влечением к смерти, прежде чем было раскрыто в сновидении. После того, как во сне появился убийца, анализ смог продвигаться успешнее, и негативные терапевтические реакции определенно уменьшились. Это было возможным отчасти вследствие того, что Джилл постепенно становилось лучше и обнаружилась гораздо более любящая и теплая часть ее личности.

Клод

Такие пациенты как Джилл никогда не уверены, — являются ли они убийцами или же смертоносная сила находится внутри них. Часто они чувствуют, что должны держать в строгом секрете свой страх смерти и страх оказаться убийцей. Клод, пациент, о котором рассказал д-р В. на одном из моих семинаров, демонстрирует это очень отчетливо. У него наблюдался сильный страх смерти в возрасте от четырех до семи лет и позднее. Этот ужас возникал, когда родители были неподалеку, но пациент подчеркивал, что они никогда ничего об этом не знали, даже когда он чувствовал себя на пороге смерти. Полная независимость от родителей казалась пациенту единственным способом защитить себя от своего страха. Также он помнил, что иногда у него возникали тайные смертоносные чувства, направленные против матери, особенно когда она его утешала. Однажды он пропустил аналитический сеанс, поскольку обнаружил, что лобовое стекло его машины разбито. Он полагал, что сам это сделал в сонном состоянии, чтобы помешать себе пойти на сеанс. Он ощущал сильную потребность держать деструктивные чувства против аналитика в секрете даже от себя самого. Однажды он отправился в отпуск кататься на лыжах со своей подругой в ходе анализа. Он предупредил об этом отпуске д-ра В. лишь накануне. Он надеялся почувствовать себя лучше, удалившись от анализа, но на деле подруга настолько нарушила его душевное равновесие, что он вынужден был сбежать от нее, чтобы оградить ее от себя, и вынужден был также оставить катание на лыжах, которое обожал. Большую часть времени он провел, читая книгу писателя-мистика Карлоса Кастанеды. Вернувшись к анализу, он лишь постепенно смог обнаружить, что отпуск практически парализовал и чрезвычайно истощил его, а также понял, что нечто внутри него угрожало его сокрушить и, вероятно, могло подтолкнуть его к смерти. Он чувствовал, что книга Кастанеды ему каким-то образом помогла. Поэтому он за нее зацепился. Кастанеда разъясняет в книге свой ужас перед смертью, но советует всем сделать смерть своим единственным другом, чтобы ее умиротворить, поскольку смерть ужасающе стремится к обладанию. Мне показалось ясным, что Клод боялся, что если он придаст значимости аналитику и анализу, смерть превратится из друга в ревнивого смертельного врага. У Клода смертоносные чувства, связанные со смертью, были направлены более на себя самого, чем на других. Похоже, влечение к смерти проявилось в почти незамаскированной форме после долгого периода, когда он должен был скрывать свой страх смерти, — эта засекреченность типична для всех проблем, связанных с влечением к смерти. Клод старался рассматривать смерть как очень добрую фигуру, и избегал всех опасностей, позволяя себе полностью подчиниться ее господству. С помощью книги Кастанеды он попробовал сделать это, но несколько мудреная попытка подружиться со смертью не удалась, и он полагал, что во время этого так называемого отпуска был практически убит.

Ричард

Мой четвертый случай, Ричард, иллюстрирует существование скрытого деструктивного нарциссического способа бытия, который идеализировался настолько, что пациент чрезвычайно зависел от такого режима [психического] функционирования и покорился ему как наиболее желательному образу жизни из всех, которые только можно представить. Психопатология Ричарда служит примером тому, как нарциссические объектные отношения захватывают все аспекты личности пациента, и как может создаваться патологическое слияние [инстинктов]. Прежде всего Ричард совершенно не мог разобрать, что для него хорошо, а что плохо, и это часто приводило его к глубокому разочарованию. Зачастую он неправильно оценивал ситуации, а затем его уносило очевидное воодушевление, так что он не мог признать ошибку. Тогда он становился безапелляционным, высокомерным и надменным, что иногда приводило к серьезным последствиям для его жизненной ситуации.

Мой пациент был младшим ребенком в семье; похоже, братья и сестры всегда относились к нему с большим снисхождением. Он пережил раннюю травму, когда в три месяца был внезапно отлучен от матери, которая сломала бедро и вынуждена была на несколько месяцев лечь в больницу. Он сохранил воспоминания о более позднем периоде, когда мать иногда была обольстительна и снисходительна, но часто — чрезвычайно строга и сурова, что его обескураживало. Отец был человеком надежным и поддерживал мальчика, но мать была склонна его презирать, и в раннем возрасте, очевидно, оказала глубокое на него влияние. В детстве Ричард был очень привязан к собаке, которую считал объектом, с которым он мог делать что заблагорассудится, из чего следует, что он не только любил эту собаку, но и часто совершенно ею пренебрегал. В начале анализа он увидел сон о выдре, которая жила под его домом, была абсолютно домашней и всюду следовала за ним. При ассоциировании у него возникли мысли о его собаке, а также о коровьем вымени. Этот сон показывает, что в начале жизни у Ричарда сформировались чрезвычайно собственническое частично-объектное отношение к груди его матери, и эта ситуация продолжалась при участии собаки и других объектов. Он помнил маленькую девочку, с которой играл в сексуальные игры в возрасте от четырех до шести лет. Она пыталась прекратить эти игры, когда подросла. Однако ее решение отказаться от сексуального партнерства настолько разозлило его, что он убил самый любимый ее объект, ее кошку. Так что его собственническая любовь легко превращалась в убийственную жестокость, когда ему перечили.

Затруднение в анализе Ричарда, так же, как и в его жизни, составляла та легкость, с которой он отвращался внутренне и внешне от объектов и как будто следовал импульсам, которые представали перед ним весьма соблазнительным образом и обычно заводили его не туда. Он как будто бы очень стремился к анализу, но часто идеализировал свой вклад в это занятие. На третьем году лечения он увидел следующий сон, который дал нам ключ к лучшему пониманию некоторых проблем, с которыми он боролся.

Во сне дело происходило на выходных, и пациент внезапно осознал, что в его доме нет молока; он подумал, что, может быть, открыт какой-нибудь магазин, где можно купить молока, но пребывал в нерешительности и не знал, что делать, чтобы побыстрее заполучить молоко. Затем он подумал о своем соседе, к которому часто обращался за помощью, и так же поступил на этот раз. Сосед сказал, что может дать ему молока, но подтвердил, что есть такой молочный магазин, который открыт по воскресеньям, и он его в этот магазин проводит. Когда Ричард зашел в магазин, там была длинная очередь, но он смирился с тем, что придется подождать. Покупателей обслуживали две продавщицы в белом. Перед тем, как зайти в магазин, сосед показал Ричарду пятипенсовую монету с углами. Сосед не стал в очередь, но вдруг снова появился, быстро приблизился к кассе и обменял мелкую монету на толстую пачку десятифунтовых купюр. Он исчез так же быстро, как и возник, и продавщицы его не заметили. Ричард был ошеломлен. Сначала он подумал о том, чтобы сообщить женщинам о жестокой наглой краже, но затем вспомнил, что ответственен в первую очередь за то, чтобы защищать себя и не вмешиваться или не лезть в дела продавщиц, за которые ответственны они; но на самом деле он боялся за свою жизнь. Он подумал, что эти женщины не смогут защитить его от безжалостного соседа, который, как только Ричард выйдет из магазина, обязательно ему отомстит. Почему он должен подвергать опасности свою жизнь из-за такой кражи и из-за того, что продавщицы не позаботились о своих деньгах, оставив кассу открытой? Когда сосед выбежал из помещения с деньгами, пациент ощутил сильную вину за то, что ничего не сказал и тем самым вступил в сговор с соседом. Он оставил магазин прежде, чем подошла его очередь, чувствуя себя очень виноватым и эгоистичным и зная, что молчать было неправильно; он чувствовал себя чрезвычайно слабым морально. Сон продолжался. В следующий момент пациент оказался в темном тесном переулке, одетый в старые грязные лохмотья, в совершенном одиночестве. Он был отребьем, отбросом общества, совершенно безразличный, полностью парализованный безнадежностью и беспомощностью, продиктованными виной. Он чувствовал, что в нем нет ничего хорошего, что он сам — беспощадный вор. Он был никчемным безжалостным трусом, неспособным даже сообщить о краже, не говоря уже о том, чтобы помешать ей. Он заслужил, чтобы все его отвергли и забыли. Он чувствовал, что умрет, и это будет справедливо. Затем к нему подошла первая его девушка и нежно потрепала его по щеке с теплом и симпатией. Он был удивлен, обрадован, и внутри его наполнило тепло. Тогда он стал думать, что она, должно быть, сама больна и слепа, если проявляет теплоту к нему, безнадежному, бесхребетному ничтожеству. Или же она бессознательно с ним в сговоре? Затем появилась его теперешняя жена и тоже проявила к нему некоторую теплоту. Он почувствовал, что жизни обеих угрожает крах из-за того, что они связываются с ним.

Явное содержание первой части сновидения более удивительно, поскольку здесь Ричард абсолютно отчетливо раскрывает свою зависимость от идеализированного соседа и полное отрицание безжалостности, жадности и жестокости этого соседа. Во сне сосед не только беспощаден, он убийца, поскольку если он обнаружит, что Ричард знает о его жестоком преступлении, то убьет его. Это опять-таки типичная структура личности для пациентов, контролируемых своим деструктивным нарциссическим аспектом, который притворяется идеальным другом и помощником. Во сне идеализация разрушается, и пациент начинает осознавать свой сговор со своей деструктивной частью, представленной соседом. Он сознает, что совершенно ничего не предпринял и никак не защитил заботливых продавщиц молока, исходно символизирующих хорошие отношения с его матерью в ситуации кормления, и его зависимость от аналитика. Эта проблема сыграла очень важную роль в его анализе. Зачастую пациент, отыгрывая посредством безрассудства и безжалостности, обвинял в этом меня, утверждая, что я должен был знать все заранее и предупредить его о проблеме. Во сне Ричард исправляет эту установку, поскольку признает, что превращает его в столь сложного для анализа пациента его собственный сговор со своей деструктивной частью, «соседом», поскольку он утаивает от меня важную информацию о себе.

Во второй же части сновидения Ричард берет на себя полную ответственность за свою деструктивную преступную часть, — что в бодрствующем состоянии он считал практически невозможным сделать, поскольку боялся, как демонстрирует сон, не только того, что ему будет угрожать и вообще убьет его деструктивная часть, но и того, что он фактически станет полностью плохим. Он боялся, что в нем не сможет существовать ничто хорошее, поскольку он был лживым. Во сне он признает, что нуждается в любви, но не может ее принять, поскольку чувствует, что ее не заслуживает; он заслуживает только смерти. Таким образом, в первой половине сна Ричард боится, что его убьет его плохая деструктивная часть, но во второй половине он начинает бояться, что его уничтожит его совесть, его Супер-Эго, которое приговорит его к смерти. Проблема, в частности, заключается в ложном характере его идеализации своего соседа, поскольку теперь Ричард, похоже, подвергает сомнению основание всякого обожания и всякой любви, и боится, что вся любовь — обман, и очевидно, что он полностью плохой. Поэтому он также не верит никому, кто его любит; он боится, что всякий, кто его любит, находится в сговоре с его плохостью, и потому лжив.

Именно потому, что он признал свое ложное обожание соседа, Ричарду теперь очень трудно доверять кому бы то ни было, включая и меня в анализе, когда я даю какую бы то ни было позитивную интерпретацию. Однако если интерпретировать такому пациенту только деструктивные стремления, аналитик безусловно будет идентифицироваться с чрезвычайно деструктивным Супер-Эго, которое усматривает в пациенте только деструктивность и совершенно не ценит его желания выйти из плохого состояния. Клинически крайне важно различать ложную идеализацию деструктивной нарциссической самости (которая играет столь значительную роль в пристрастии к наркотикам и алкоголю, злоупотреблению курением и т.д.) и идеализацию в основе своей хорошего опыта с хорошими объектами в прошлом или настоящем. Может пострадать как лечение, так и теория, если мы будем считать деструктивными все «нарциссические» аспекты личности, в том числе те, которые многие авторы расценивали как здоровые или нормальные компоненты личности.

Сновидения Ричарда были очень полезны, поскольку они делали очевидным, что его ложная идеализация деструктивной самости, притворяющейся хорошим и идеальным объектом, значительно способствовала неразличению хороших и плохих аспектов его личности, так что возникала угроза того, что хорошие аспекты самости могут оказаться приравненными плохим или побежденными этими плохими аспектами. Чрезвычайно важно проводить различие между силами жизни и силами смерти. По существу они противостоят друг другу; когда сходятся вместе хорошие и плохие части самости, возникает опасность, что хорошие и плохие части самости, а также хорошие и плохие объекты окажутся настолько спутанными друг с другом, что хорошая самость будет сокрушена и временно потеряется в этой путанице. Это вполне вероятно, когда преобладают деструктивные части самости. Именно этот процесс я называю патологическим слиянием (fusion). При нормальном слиянии агрессивные силы самости смягчаются либидинозными частями самости. Эта функция синтеза абсолютно необходима для жизни — как для выживания самости, что предполагает развитие Эго, так и для укрепления и стабильности объектных отношений, для нормального нарциссизма и способности бороться за охранение объектов и себя самого. Я также хочу подчеркнуть здесь патологическое слияние или фиксацию пациента на раннем параноидно-шизоидном уровне развития. Нормальное слияние необходимо для проработки депрессивной позиции: этот процесс Мелани Кляйн считает обязательным для всякого нормального развития. Однако для того, чтобы основать нормальное слияние, клинически и теоретически, необходимо твердо и решительно разоблачить спутанность хороших и плохих объектов и хороших и плохих аспектов самости, поскольку из спутанности не может развиться ничего позитивного или здорового, и есть опасность возникновения постоянно слабой и хрупкой самости.

Сон о соседе во многом объяснил повторяющееся поведение пациента в анализе. Долгие годы пациент был неспособен сообщить мне какое бы то ни было самонаблюдение или описать конфликт, который привел к его всемогущественному поведению, всегда наступающему как будто неожиданно. Благодаря этому сну о соседе я смог показать ему, что всякий раз, когда он сталкивается с трудностями или помехами, он не помнит, что я могу помочь ему и позаботиться о нем, поскольку тогда он будет вынужден ждать меня и признать свою зависимость от меня. В своей фрустрации и нетерпении он обходил свою память обо мне и обращался ко всемогущественной и преступной части себя, действующей безжалостно и следуя импульсу, обесценивающей анализ (который описывался как всего лишь пятипенсовая монета) и быстро хватавшей все, чего бы он ни захотел. Он даже не осознавал, до какой степени его деструктивная и преступная нарциссическая самость (которой он бессознательно гордился, поскольку она могла добиваться своего быстро и незаметно) держала под полным контролем его зависимую самость посредством смертельных угроз, так что он чувствовал себя неспособным сотрудничать в анализе. Во сне стало ясно, что он также чувствовал, что существует сговор между его зависимой самостью и его всемогущественной жадной нарциссической самостью, поскольку он отказался от всякой ответственности за необходимость информировать продавщиц-молочниц о своих наблюдениях за соседом. С другой стороны, о чем я уже упоминал, я часто обнаруживал, что когда он рассказывал сновидение или давал ассоциации, весь прогресс он приписывал себе. Это, конечно, типичная проблема в анализе нарциссических пациентов, которые настаивают на том, что обладают аналитиком, как материнской грудью. Терапевтически важно продемонстрировать у такого пациента владычество над целой самостью его всемогущественной деструктивной нарциссической самости: поскольку это позволило Ричарду постепенно лучше использовать анализ, мы смогли достичь удовлетворительного терапевтического результата.

Примечания:

1) Вероятно, цитату следует датировать 1922 (23) годом, поскольку она взята из энциклопедической статьи «Теория либидо» («The Libido Theory»; ‘Libidotheorie’ In Handworterbuch der Sexualwissenschaft, ed. M. Marcuse, Bonn, 1923: 296-8). – Прим. перев.

2) Это также отмечает Андре Грин (Andre Green, 1984) (см. главу первую, примечание 6), но в несколько ином ключе.

3) Абрахам продвинулся гораздо дальше Фрейда в изучении скрытого негативного переноса и в прояснении природы деструктивных импульсов, с которыми он сталкивался в своей клинической работе с нарциссическими пациентами. У нарциссических пациентов-психотиков он подчеркивал заносчивое высокомерие и отчужденность нарцисса и интерпретировал негативную агрессивную установку в переносе. Уже в 1919 он дал толчок анализу скрытого негативного переноса, описав частную форму невротического сопротивления аналитическому методу. Он обнаружил у таких пациентов отчетливо выраженный нарциссизм, и уделял особое внимание враждебности и пренебрежению, скрывающимся под кажущимся рвением к сотрудничеству. Он описывал, как нарциссическая установка прикрепляет себя к переносу и как такие пациенты принижают и обесценивают аналитика и неохотно отводят ему аналитическую роль, представляющую отца. Они меняют местами позиции пациента и аналитика, чтобы продемонстрировать свое превосходство над аналитиком. Абрахам подчеркивал, что элемент зависти безусловно проявляется в поведении этих пациентов, и таким образом клинически и теоретически связал нарциссизм и агрессию. Интересно, однако, что Абрахам никогда не пытался соотнести свои открытия с теорией Фрейда об инстинктах жизни и смерти.

Райх (Reich, 1933) выступал против теории Фрейда об инстинкте смерти. При этом он сделал фундаментальный вклад в анализ нарциссизма и латентного негативного переноса. Он также подчеркивал, в противоположность Фрейду, что у пациента нарциссические установки и латентные конфликты, включая негативные чувства, могут быть активированы и выведены на поверхность в анализе, а затем проработаны. Он полагал, что «в каждом без исключения случае анализ начинается с более или менее явной установки недоверия и критицизма, которая, как правило, остается скрытой» (Reich, 1933: 30).

Райх считал, что аналитик должен постоянно указывать на то, что скрыто, и его не должен вводить в заблуждение внешне позитивный перенос на аналитика. Он подробно исследовал броню характера, где нарциссическая защита находит свое конкретное хроническое выражение. Описывая нарциссических пациентов, он подчеркивал их высокомерную, саркастическую и завистливую установку, а также их презрительное поведение. Один пациент, постоянно занятый мыслями о смерти, жаловался на каждом сеансе, что анализ его не затрагивает и является совершенно бесполезным. Этот пациент также признавал безграничную зависть, не к аналитику, но к другим людям, ниже которых он себя чувствовал. Постепенно Райх осознал и смог показать пациенту его триумф над аналитиком и его попытки заставить аналитика почувствовать себя бесполезным, ничтожным и бессильным, неспособным ничего добиться. Тогда пациент смог признать, что не может выносить чье-либо превосходство и всегда пытается такого человека ниспровергнуть. Райх отмечает (Reich, 1933: 30): «Итак, здесь имела место подавленная агрессия, наиболее экстремальное проявление которой до сих пор представляло собой желание смерти».

Открытия Райха в отношении скрытой агрессии, зависти и нарциссизма во многом напоминают данное Абрахамом в 1919-м году описание нарциссического сопротивления.

Ряд серьезных аналитиков и помимо Фрейда подчеркивали значимость инстинкта смерти и скрупулезно соотносили его со своей клинической работой и опытом. Федерн (Federn, 1932: 148) в статье, озаглавленной «Реальность инстинкта смерти» — по-немецки «Die Wirklichkeit des Todestriebs» — делает акцент на том, что влечение к смерти можно наблюдать в его чистейшей форме в меланхолиях, где деструктивные импульсы значительно отделены от каких бы то ни было либидинозных чувств:

«Ужасно наблюдать, как меланхолик, в котором действует инстинкт смерти, безо всякой связи с Эросом постоянно выражает ненависть и все время пытается разрушить всякую возможность счастья и удачи во внешнем мире самым жестоким образом. Инстинкт смерти в нем сражается с Эросом снаружи».

Федерн также чрезвычайно подробно соотносит инстинкт смерти с ощущениями вины у меланхолика.

Эдуардо Вайсс в статье «Todestrieb und Masochismus», опубликованной в 1935-м году в журнале «Имаго», описывает, как вторичный нарциссизм связан не только с либидо, обернувшимся против самости, но также и с агрессией, которую он называет «Деструдо», ведущей себя таким же образом. К сожалению эта статья, содержащая много интересных идей, написана на довольно невразумительном немецком.

Возможно, из всех аналитиков Мелани Кляйн, признавшая значимость теории Фрейда между инстинктом жизни и смерти и применявшая ее и теоретически, и клинически, сделала наиболее заметный вклад в анализ негативного переноса. Она обнаружила, что зависть, особенно в своей отщепленной форме, является важным фактором в выработке хронических негативных установок в анализе, включая негативные терапевтические реакции. Она описала ранние инфантильные механизмы расщепления объектов и Эго, позволяющие инфантильному Эго разводить порознь любовь и ненависть. Исследуя нарциссизм, она больше подчеркивала либидинозные аспекты, и полагала, что нарциссизм по существу есть вторичный феномен, основанный на взаимоотношении со внутренним хорошим или идеальным объектом, который в [бессознательной] фантазии образует часть любимого тела и самости. Она считала, что в нарциссических состояниях имеет место уход от внешних взаимоотношений к идентификации с идеализированным внутренним объектом.

В 1958-м году Мелани Кляйн писала, что наблюдала в своей аналитической работе с маленькими детьми постоянную борьбу между безудержным стремлением разрушить свои объекты и желанием сохранить их. По ее ощущению, открытие Фрейдом инстинктов жизни и смерти было колоссальным шагом вперед в понимании этой борьбы. Она полагала, что тревога возникает при «действии внутри организма инстинкта смерти, который переживается как страх аннигиляции» (Klein, 1958: 84). Таким образом мы видим, что она воспринимала инстинкт смерти как первичную тревогу у младенца, связанную со страхом смерти, тогда как Фрейд, вообще говоря, отрицал существование первичного страха смерти. Единственная клиническая ситуация, в которой он усматривал инстинкт смерти, терроризирующий самость или Эго пациента, была описана им в 1923-м году. В этом тексте он обсуждает чрезвычайную интенсивность ощущения вины при меланхолии, и предполагает, что деструктивный компонент, чистая культура инстинкта смерти, закрепился в Супер-Эго и обратился против Эго. При этом он объясняет страх смерти при меланхолии тем, что Эго сдается и умирает, поскольку чувствует ненависть и преследование со стороны Супер-Эго, а не любовь. Эту ситуацию Фрейд соотносит как с первичным состоянием тревоги при рождении, так и с более поздней тревогой отлучения от охраняющей матери.

По мнению Мелани Кляйн, чтобы защитить себя от этой тревоги, примитивное Эго использует два процесса: «Часть инстинкта смерти проецируется в объект, и объект таким образом становится преследователем; а та часть инстинкта смерти, которая оставлена в Эго, порождает агрессию, которая будет обращена против этого преследующего объекта» (Klein, 1958: 85).

Инстинкт жизни также проецируется во внешние объекты, которые затем ощущаются любящими или идеализированными. Мелани Кляйн подчеркивает, что для раннего развития характерно, что идеализированные и плохие преследующие объекты расщеплены и разведены далеко друг от друга, откуда следует, что инстинкты жизни и смерти удерживаются в состоянии расслоения. Одновременно с расщеплением объектов происходит и расщепление самости на хорошие и плохие части. Эти процессы расщепления Эго также удерживают инстинкты в состоянии расслоения. Почти одновременно с проективными процессами стартует и другой первичный процесс, интроекция, «преимущественно на службе у инстинкта жизни; она сражается с инстинктом смерти, поскольку приводит к тому, что Эго принимает в себя нечто дающее жизнь (прежде всего пищу), и тем самым связывает внутреннее функционирование инстинкта смерти» (Klein, 1958: 85). Этот процесс играет решающую роль в запуске слияния (fusion) инстинктов жизни и смерти.

Поскольку процессы расщепления объекта и самости и потому состояния разделения инстинктов [жизни и смерти] коренятся в раннем младенчестве на той фазе, которую Мелани Кляйн называет параноидно-шизоидной позицией, можно ожидать, что наиболее выраженные состояния расслоения инстинктов будут наблюдаться в тех клинических условиях, где преобладают параноидно-шизоидные механизмы. Мы можем сталкиваться с такими состояниями у пациентов, которые так и не переросли полностью эту раннюю стадию развития или к ней регрессировали. Мелани Кляйн подчеркивает, что ранние инфантильные механизмы и объектные отношения прикрепляют себя к переносу, и таким образом процессы расщепления самости и объектов, способствующие расслоению инстинктов [жизни и смерти], могут изучаться и модифицироваться в анализе. Также она говорит, что благодаря исследованию этих ранних процессов в переносе она убедилась, что анализ негативного переноса является необходимым условием анализа более глубинных слоев психики. Именно при исследовании негативных аспектов раннего инфантильного переноса Мелани Кляйн столкнулась с примитивной завистью, которую сочла прямым производным инстинкта смерти. Она полагала, что зависть появляется как враждебная, разрушающая жизнь сила в отношении младенца к матери и в частности направлена против хорошей кормящей матери, поскольку младенец не только нуждается в ней, но и завидует ей, поскольку она содержит в себе все, чем младенец хотел бы обладать сам. В переносе это проявляется в потребности пациента обесценивать аналитическую работу, в полезности которой он убедился. Похоже, что зависть, репрезентирующая почти полностью отслоенную (defused) деструктивную энергию, особенно невыносима для инфантильного Эго, и в начале жизни она отщепляется от остального Эго. Мелани Кляйн подчеркивает, что эта отщепленная, бессознательная зависть часто остается невыраженной в анализе, но тем не менее оказывает отрицательное и мощное влияние, мешая продвижению в анализе, который в конечном итоге может быть эффективным только тогда, когда достигает интеграции и охватывает личность во всей ее целостности. Иными словами, разделение (defusion) инстинктов [жизни и смерти] должно постепенно смениться их слиянием (fusion) во всяком успешном анализе.

4) В работах Фрейда, последовавших за книгой «По ту сторону принципа удовольствия» (Freud, 1920), где подход наиболее умозрительный, стало ясно, что он применяет теорию инстинктов жизни и смерти для объяснения клинических феноменов. Например, в статье «Экономическая проблема мазохизма» (Freud, 1924: SE 19: 170) он писал: «Таким образом, моральный мазохизм становится классическим свидетельством в пользу существования слияния (fusion) инстинктов. Его опасность заключается в том, что он происходит от инстинкта смерти и соответствует той его части, которая избежала обращения вовне в ка­честве некоего разрушительного инстинкта». В работе «Недовольство культурой» (Freud, 1930: SE 21: 122) Фрейд больше сосредоточивается на агрессивном инстинкте. Он пишет: «Этой программе культуры противостоит природный агрессивный инстинкт человека, враждебность одного ко всем и всех к каждому. Этот агрессивный инстинкт — потомок и главный представитель инстинкта смерти, обнаруженного нами рядом с Эросом». Далее он добавляет: «Эта проблема должна нам продемонстрировать на примере человечества борьбу между Эросом и Смертью, инстинктом жизни и инстинктом разрушения».

В этом обсуждении Фрейд не проводит четкого различия между инстинктом смерти и инстинктом разрушения, поскольку пытается объяснить, что существует сила, которую он называет инстинктом смерти или инстинктом разрушения, и она находится в постоянной борьбе с инстинктом жизни, желанием жить.

В «Продолжении лекций по введению в психоанализ» (Freud, 1933: SE 22: 105) он обсуждает слияние Эроса и агрессивности и стремится поощрить аналитиков применять эту теорию в клинической практике, отмечая:

«Этим предположением мы открываем перспективу для исследований, которые когда-нибудь приобретут большое значение для понимания патологических процессов. Ведь слияния (fusions) могут тоже распадаться, и такой распад может иметь самые тяжелые последствия для функции. Но эти взгляды еще слишком новы, никто до сих пор не пытался использовать их в работе».

Он также пишет следующее:

«В незапамятные времена .. возник инстинкт, который стремится уничтожить жизнь. … Если мы в этом инстинкте саморазрушения увидим подтверждение нашей гипотезы, то мы можем считать его выражением “инстинкта смерти” (Todestrieb), который не может не оказывать своего влияния на каждый жизненный процесс».

«Влечение к смерти становится разрушительным влечением, когда оно с помощью особых органов обращается наружу, против объектов. Живое существо, если можно так выразиться, сохраняет свою жизнь тем, что разрушает чужую. Но все же определенная доля влечения к смерти остается действовать и внутри живого существа, и мы в своей практике попытались свести довольно значительный ряд нормальных и патологических явлений к этой интернализации инстинкта разрушения». (Freud, 1933: SE 22: 107, 211) [Вторая цитата – из письма А. Эйнштейну «Неизбежна ли война?» — Прим. перев.]

В этой работе Фрейд, в частности, подчеркивает само-деструктивные чувства как прямое выражение инстинкта смерти и отмечает, что существуют особые органы, посредством которых инстинкт смерти превращается в деструктивность и направляется наружу на объекты. Согласно этому описанию, здесь воззрения Фрейда в некоторой степени подобны идеям Мелани Кляйн, изложенным позднее. Она показывает, что примитивное Эго проецирует некоторые аспекты инстинкта смерти во внешние объекты, которые таким образом становятся преследователями, тогда как остальная часть инстинкта смерти превращается в прямую агрессию, которая атакует преследователей.

Только четырьмя годами позднее, в статье «Анализ конечный и бесконечный» (Freud, 1937: SE 23: 242) Фрейд возвращается к клиническому приложению своей теории об инстинкте смерти с целью понимания глубоко укорененных сопротивлений аналитическому лечению:

«Здесь мы имеем дело с теми предельными вопросами, которые может изучать психологическое исследование: поведение двух первичных инстинктов, их распределение, смешение (mingling) и разделение (defusion). Самое сильное впечатление от сопротивлений в аналитической работе возникает оттого, что есть сила, защищающая себя всеми доступными средствами от выздоровления, сила, которая с непоколебимой твердостью поддерживает болезнь и страдания».

Он связывает это со своей более ранней теорией негативной терапевтической реакции, которую соотносил с бессознательным чувством вины и потребностью в наказании, отмечая (Freud, 1937: SE 23: 243):

«Эти феномены безошибочно указывают на присутствие в психической жизни силы, которую мы называем инстинктом агрессии или разрушения, в зависимости от ее целей, и которую мы прослеживаем вплоть до исходного инстинкта смерти живой материи. … Только одновременным или противонаправленным действием двух первичных инстинктов — Эроса и инстинкта смерти, никогда не встречающихся поодиночке, — мы можем объяснить богатство и разнообразие явлений жизни».

Далее в этой же статье Фрейд полагает, что мы могли бы исследовать все случаи психического конфликта с точки зрения борьбы между либидинозными и деструктивными импульсами.

5) Одна из главных причин этого упущения может заключаться в том, что Фрейдова теория нарциссизма исходно основывалась на идее первичного нарциссизма, при котором человек направляет свое либидо на самость, и вторичного нарциссизма, при котором он отводит либидо от объектов назад на самость (Freud, 1914: 74). Лишь позднее Фрейд прояснил свои идеи о принципе удовольствия и принципе реальности, высказанные им в 1911-м году, и соотнес их с любовью и ненавистью в работе «Инстинкты и их судьба», которую он начинал писать как посвященную важной связи между приятным нарциссическим состоянием и ненавистью или деструктивностью по отношению к внешнему объекту, когда объект начинает зацеплять индивида. Например, там говорится (Freud, 1915: SE 14: 136): «Вместе с появлением объекта на стадии первичного нарциссизма достигает своего развития и вторая противоположность любви — ненависть». В этой же статье он подчеркивает первичную значимость агрессии: «Ненависть как отношение к объекту старше любви. Она происходит от первоначального отстранения нарциссическим Эго внешнего мира, доставляющего раздражения» (Freud, 1915: SE 14: 139).

Нечто подобное этому ходу мысли можно усмотреть во Фрейдовом принципе нирваны, который он считал отходом или регрессией к первичному нарциссизму под господством инстинкта смерти — где покой, безжизненное состояние, и уступка смерти уравнены.

Хартманн, Крис и Левенстайн (Hartmann, Kris and Loewenstein, 1949: 22) как будто имеют похожее впечатление от идеи Фрейда о связи агрессии с нарциссизмом; они пишут: «Фрейд привык сравнивать отношение между нарциссизмом и объектной любовью с отношением между саморазрушением и разрушением объекта. Наверное, эта аналогия повлияла на его допущение о том, что саморазрушение как первичную форму агрессии следует сравнивать с первичным нарциссизмом».

6) Примечательна история этого пациента. Саймон сказал мне, что слышал от матери, что начиная с первых трех месяцев его было чрезвычайно трудно кормить. В возрасте полутора лет он с исключительным мастерством разбрасывал всю пищу, которую ему давали ложкой или позволяли самостоятельно брать с тарелки; он устраивал настоящую помойку на полу и торжествующе взирал на свою весьма встревоженную мать. Эти сцены повторялись снова и снова. Отец критиковал мать за неумение ухаживать за ребенком, но ничего не делал сам, чтобы поддержать ее или совладать с мальчиком. Наконец была нанята опытная няня. Через год няня сказал матери, что вынуждена признать, что ее работа с ребенком потерпела полнейшую неудачу. Она никогда не сталкивалась с ребенком, который бы столь упорно и явно, но с очевидным удовлетворением, отвергал все ее попытки его кормить и ухаживать за ним. Она уволилась, и мать продолжила свою борьбу в одиночестве.

Выдающимися симптомами этого пациента была импотенция и довольно неясная перверсия. Он был чрезвычайно шизоидным, отстраненным и имел проблемы в отношениях с другими людьми. Я стал вторым его аналитиком.

7) У многих из этих пациентов деструктивные импульсы связаны с перверсиями. В этой ситуации очевидное слияние инстинктов не приводит к уменьшению силы деструктивных инстинктов; наоборот, мощь и насилие чрезвычайно увеличиваются благодаря эротизации агрессивного инстинкта. Полагаю, здесь было бы заблуждением следовать за Фрейдом, обсуждая перверсии как слияния между инстинктами жизни и смерти, поскольку в таких случаях деструктивная часть самости захватила контроль над всей совокупностью либидинозных аспектов личности пациента и потому способна злоупотреблять ими. Такие случаи на самом деле есть примеры патологического слияния, схожего с состояниями спутанности, где деструктивные импульсы пересиливают либидинозные.

8) Этот процесс кое в чем напоминает описание Фрейдом того, как оставляются нарциссические объектные катексисы и либидо отводится в Эго (Freud, 1914). Описываемое мною состояние действительно предполагает отход самости от либидинозных объектных катексисов в нарциссическое состояние, напоминающее первичный нарциссизм. Пациент как будто отходит от мира, он неспособен думать и зачастую чувствует себя будто одурманенным. Он может терять интерес ко внешнему миру и стремиться оставаться в постели, забывая то, что обсуждалось на предыдущих сеансах. Если он все же приходит на сеанс, то может жаловаться, что с ним случилось нечто неумопостижимое, он чувствует себя в ловушке, ощущает клаустрофобию и неспособность выйти из этого состояния. Он часто сознает, что утратил нечто важное, но не уверен, что именно. Эта утрата может ощущаться конкретным образом, как потеря ключей или кошелька, но иногда пациент понимает, что его тревога и чувство утраты связаны с утратой важной части себя самого, а именно здравой зависимой самости, связанной со способностью мыслить. Иногда у такого пациента развивается острый и переполняющий его ипохондрический страх смерти. Здесь возникает впечатление, что мы можем наблюдать инстинкт смерти в чистейшей его форме, как силу, способную оттянуть всю самость в целом от жизни в подобное смерти состояние при помощи ложных посулов состояния нирваноподобного, что подразумевает полное расслоение основных инстинктов. Однако тщательное исследование этого процесса показывает, что мы имеем дело не с состоянием разделения [инстинктов], но с патологическим слиянием, подобным процессу, описанному мною при перверсиях. В этом нарциссическом состоянии замкнутости здравая зависимая часть пациента проникает в бредовый объект, и происходит проективная идентификация, при которой здравая самость утрачивает свою идентичность и над ней начинает полностью господствовать всемогущественный деструктивный процесс; у этой здравой самости нет силы противостоять ему или его ослабить, покуда держится это патологическое слияние; и наоборот, сила деструктивного процесса значительно увеличивается в такой ситуации.

Литература: 
  1. Federn, P. (1932) The reality of the death instinct especially in melancholia. Psychoanalytic Review 19: 129–51.
  2. Freud, S. (1914) On narcissism: an introduction. SE 14.
  3. Freud, S. (1915) Instincts and their vicissitudes. SE 14.
  4. Freud, S. (1916) Some character types met with in psycho-analytic work. SE 14.
  5. Freud, S. (1920) Beyond the Pleasure Principle. SE 18.
  6. Freud, S. (1924) The economic problem of masochism. SE 19.
  7. Freud, S. (1930) Civilization and its Discontents. SE 21.
  8. Freud, S. (1933) New Introductory Lectures on Psycho-Analysis. SE 22.
  9. Freud, S. (1937) Analysis terminable and interminable. SE 23.
  10. Green A. (1984) Symposium on the Death Instinct held in Marseilles.
  11. Hartmann, H., Kris, E. and Loewenstein, R. M. (1949) Notes on the theory of aggression. The Psychoanalytic Study of the Child 3–4: 9–36.
  12. Klein, M. (1958) On the development of mental functioning. International Journal of Psycho-Analysis 39: 84–90.
  13. Reich, W. (1933) Character Analysis. New York: Orgone Institute Press, 1949.
  14. Rosenfeld, H. A. (1971) A clinical approach to the psychoanalytic theory of the life and death instincts: an investigation into the aggressive aspects of narcissism. International Journal of Psycho-Analysis 52: 169–78.
  15. Weiss, E. (1935) Todestrieb und Masochismus. Imago 21: 393–411.